Сад Льва
Алексей Поликовский

Обложка: Фото сделано автором в саду дома Льва Толстого в Хамовническом переулке

© Алексей Поликовский, 2018

ISBN 978-5-4493-7327-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

1

Куда бы Толстой не смотрел своими маленькими зоркими глазами из-под кустистых бровей, всюду он видел ложь. Вся жизнь, как он ее ощущал и понимал, была сплетением большой лжи сильных мира сего с маленькой ложью маленьких людей. Все обманывали и обманывают себя и друг друга. С силой, точностью и почти нечеловеческой прозорливостью он написал об этом в своих художественных сочинениях, где осознают ложь своей жизни Иван Ильич, и отец Сергий, и Нехлюдов, и рассказчик в «Люцерне», и князь Андрей, и Анна Каренина, и многие, многие другие. Но помимо частной лжи человеческих отношений, лжи, возникающей из самого естества человека, есть еще огромная внешняя и всеобъемлющая ложь, в которую все мы заключены и к которой принуждены. Это ложь государства и церкви.

Государство и церковь были главными врагами Толстого. С той поры в конце семидесятых годов девятнадцатого века, как он это осознал, он не мог уже заниматься ничем другим, кроме как развенчанием огромной лжи мироустройства. Характер у него был такой, что он не уклонялся от столкновения с ложью, какие бы эполеты и рясы она не носила. К императорам российским, которые полагали себя самыми могущественными людьми в мире, он обращался напрямую в письмах. Его письмо Николаю Романову, написанное в январе 1906 года из Гаспры, начинается словами: «Любезный брат!», но больше в нем ничего любезного нет – Толстой говорит тоном жестокого осуждения преступлений государственной власти. И ложь церкви он видел ясно и не боялся говорить о ней, хотя ему не раз грозили за это убийством. Толстому присылали анонимные письма с сообщением часа и дня, когда он будет убит, – в этот день и час он, не меняя своего обыкновенного расписания, отправлялся с друзьями на прогулку по Москве. Однажды он получил ящичек, а в нем веревка и записка: «Не утруждая правительство, можете сделать сами, нетрудно. Этим доставите благо нашей родине и нашей молодежи». В другой раз какой-то пекарь прилал ему 21 фунт хлеба, и Софья Андреевна заподозрила, не отравленный ли.

Власть и церковь – извечный двухголовый монстр, в две пасти сжевавший русскую историю – ненавидели его. Письма Победоносцева к нему и его жене пронизаны ледяной наглостью. Великие князья на узкой дорожке в Гаспре не хотели расступаться, чтобы пропустить старика в шляпе и с седой бородой, едущего на маленькой лошадке. Он ровно и размеренно двигался на них и заставил-таки расступиться, и тогда бросил с усмешкой: «Узнали, дураки». Дуракам приходилось его узнавать и признавать, хотя и на свой лад. Иоанн Кронштадский не мог спокойно слышать о Толстом и дочерна обугливался от утробной злобы, молясь о его смерти. Толстой ужасался мракобесию, но мракобесов не принимал всерьёз. «Все это подписывается митрополитами, архиереями. И с этими людьми серьезно разговаривают! Разве можно с ними серьезно разговаривать! Им можно только сказать: ку-ку!».

Граф, с его крепким здоровьем, кряжистой фигурой и седой бородой, был слишком могуч, слишком упрям, слишком велик для всех этих мелких, темных, своекорыстных, лицемерных, бесноватых служителей лжи. Он говорил, и они ничего не могли с ним поделать.

Короче всего изложили мысли Толстого о государстве и церкви его враги. «По его воззрению, все существующие церкви основаны на лжи, и все служители их – лицемеры, сознательно или несознательно поддерживающие эту ложь. Но мало того, не только церкви, а и все христианские государства с их теперешним социальным строем – тоже основаны на лжи и вся де задача государственных людей состоит в том, чтобы поддерживать эту ложь и, становясь на сторону угнетателей всякого рода, помогать им держать под собою угнетенную ропщущую массу».

2

Вся жизнь, вся, сверху донизу, от царя до нищего, от гостиных высшего света, в которых так любила бывать его жена, до грязных ночлежных домов, куда он ходил, чтобы увидеть, как живут люди – вся жизнь была пропитана злой, едкой, мерзкой ложью. Он эту ложь чувствовал душой и нутром, сердцем и нюхом. Есть экстрасенсы, которые наделены даром смотреть через плоть человека и видеть больные органы, а Толстой был наделен мучительным даром в каждом человеке и в каждом деле видеть их внутреннюю, часто ими самими неосознаваемую ложь. Все и всё представали перед ним в своем бедном убожестве или лицемерном самолюбовании.

Придет к нему девушка, спрашивает, как ей жить по совести, а он видит, что у нее нет совести, и поэтому она ищет, у кого бы ее позаимствовать. Накладная совесть – так он называет людей, у которых своей совести нет.

Придёт к нему купец Золотарев, приведёт своего приказчика. Приказчик бьется с женой. Бьется давно, а победы нет. Позиционная война на семейном фронте. Как же упорны и ограничены люди в своём зле. «Все то же».

Откроет газету – «страшно, как посещение сифилитической больницы».

Ложь книг изнуряла его. К 1887 году, когда свершилось в нем то, что скучно и пусто называют то «кризисом», то «переворотом», он прочитал уже тысячи книг – всю жизнь был великий книгочей. Читал философов, ученых, читал романы и пьесы, читал мудрецов и святых, всех читал. И что? Что изменили в жизни людей многочисленные тома, наполненные описаниями, признаниями, рассуждениями, фантазиями? Что изменил ум философов, упакованный в кожаный переплет с золотым тиснением, и что изменил блеск художественной литературы с ее правдой характеров и лирической тонкостью ландшафтов? Ничего не изменили, и все продолжалось и продолжается так, как всегда: несправедливость, раз установившись на земле, больше никуда с нее не уходит. «Если бы Хр [истос] пришел и отдал в печать Евангелия, дамы постарались бы получить его автографы и больше ничего. Нам надо перестать писать, читать, говорить, надо делать».

Ну давай делать. С чего начать? Надо выжигать, выгонять, выдавливать ложь из самого себя. Это прежде всего. Толстой видел в себе и в своей жизни столько лжи, что чувствовал себя старым, истасканным, завравшимся грешником. И как выгонять из себя свою внутреннюю ложь, если она тысячами нитями связана с внешней ложью социальной и семейной жизни? Потянешь за одну из ниток – тут же болит так, словно конец нитки врос в рану. Сделаешь резкий жест, желая оторвать от себя нить – на том ее конце тут же стонет, дергается и плачет другой человек, близкий к тебе, твоя жена, твой сын.

Так укорена ложь в человеке и его жизни, что часто невозможно отделить ложь от человека и от жизни. Но так же всегда, у всех, со всеми, тысячи лет. А что, если это означает, что ложь есть внутренняя среда человека, без которой он жить не может? Что, если ложь это вид выработанного человеческой психикой наркоза, позволяющего забыть о неизбежной смерти и огромной, всемирной несправедливости, которую нет сил исправить?

В переходе у метро Тульская годами сидит на подставке человек без ног. Здоровья он железного, в переходе зимой холодно, осенью мокро, а он в рубашке с расстегнутым воротом, и ему ничего. Он разворачивает газету и читает ее спокойно, словно не в подземной кишке с мокрым полом, а у себя дома. Кладёшь ему в коробку пригоршню монет или купюру, на что он всегда отвечает гулким басом, исходящим из когда-то большого тела: «Спасибо вам! Здоровья вам!», и идёшь дальше, и уходишь в свою жизнь и в свои дела. Дела – это такая спасительная коробочка, в которой мы можем спрятаться от всемирного кошмара, происходящего повсюду. В Африке и в подземном переходе на Тульской.

Дела дают нам алиби и оправдание. Что ты делал, когда рядом с тобой хватали людей, устраивали погром, начинали войну, врали с три короба, соблазняли малых, грабили старых, выкидывали на свалку жизни больных? А у меня были дела, я был занят, я был и жил в моем особенном, отграниченном пространстве, и там я писал книги, и думал о литературе (как же это важно!), и был издателем, и развивал культуру (тоже нужно!), и прочая, и прочая, и прочая. Но для Толстого, пережившего кризис, никакое дело больше не оправдание и не отграничение себя от мира, и никакие слова о литературе, величии его романов и призвании для него больше не розовые очки, которые так удобно напялить на глаза. С этим покончено. В 1888 году ему шестьдесят лет. Он видит все. Наркоз лжи не действует. Он здоров, полон сил, и сил в этом кряжистом, бородатом графе с высоким круглым лбом и мохнатыми бровями как в медведе. Медведю надо что-то делать.

3

Здоров-то он здоров – летом косил с мужиками наравне, таскал ведра с водой в дом, а зимой по утрам колол дрова и топил печку, а еще возил к дому бочки с водой на деревянных салазках с загнутыми полозьями и воду для заливки катка в огромной кадке¹ – но и болел часто. История его жизни полна травм и болезней. То у него болела рука, то нога. В средние свои годы он падал с лошади, катаясь в окрестностях Ясной Поляны, в преклонном возрасте докатался в московском манеже на велосипеде до того, что отшиб себе причинное место. Часто болела печень, так болела, что целые ночи не спал, болел живот, его рвало. Дочь Мария Львовна, его любимая Маша, клала ему на живот припарки из льняного семени. По телу ходила лихорадка, которую лечили хинином. Против инфлюэнцы давали касторовое масло, потогонное и слабительное. Температура поднималась до сорока и выше, в кровати он плавал в поту. Иногда с утра и потом целый день болело все тело. Стоиком Толстой не был, страданий молча переносить не умел: громко стонал, кричал. Боли были такие сильные, что и он, и Софья Андреевна думали не раз, что к нему подступает смерть. Наутро после приступов он бывал бледным, исхудавшим, с ввалившимися щеками, с впалыми глазами. Но каждый раз выбирался из болезни и снова возвращался к своему делу.

Его дело было думать. Писать, говорить, объяснять – потом, сначала думать. Этим он и занимался с утра до вечера и даже ночью. «Спал, думая». Мысль его всегда, до последних дней в Астапово, была сильной, упорной, напряженной, ищущей правды. Мысль вела его в каморки Проточного переулка, в трущобы Хитрова рынка, в Новенькой завод по производству миткаля, где работали три тысячи женщин, к тем простым вопросам о бедности и богатстве, которые мы все знаем, но которые не задаем себе и другим, потому что по правилам общественной игры их нельзя и неприлично задавать. Мы встраиваем себя в хитро-уклончивую социальную игру, а Толстой вышел из нее, вернее, пытался выйти, да держала жена, держали дети, держали обязательства и обязанности. «И враги человеку домашние его» (Мф., 10—36). «Господь велит отсекать от себя члены свои, соблазняющие нас» (Мф. 5, 29—30). А он отсечь не мог и мучился этим. Но все-таки он ушел из художественной литературы, и это тоже был уход, и он потребовал много сил и упорства. Не раз и не два – многократно – Софья Андреевна уговаривала его вернуться к художественным произведениям и перестать писать антиправительственные памфлеты и богохульные сочинения против церкви. О том же в предсмертном письме из Парижа просил его Тургенев. Софья Андреевна уговаривала, но знала, что сдвинуть его уговорами нельзя, что он от своих мыслей не откажется и будет делать то, что считает нужным. «… если бы все люди в мире, по каким бы то ни было теориям, с сотворения мира, находили, что это нужно, – я знаю, что это не нужно, что это дурно и что поэтому судья тому, что хорошо и нужно, не то, что говорят и делают люди, и не прогресс, а я с своим сердцем».

То, что не может быть пророка без гонений от людей и тюрьмы от власти, он понимал. Гонения и тюрьма являются знаком того, что пророк истинный, а слова, которые он вещает, не ложны. Христос заранее знал о своей участи и с мучением и болью готовился к ней. Духовный собрат и друг Толстого, крестьянин-писатель и пророк Тимофей Бондарев был сослан в Минусинский край. Толстой понимал, что тоже должен пострадать за свои слова и учение, просто обязан пострадать – не только по злой воле правительства, а по своему предназначению, по сути того, что делал и говорил. Христос в Гефсиманском саду, лежа лицом вниз на огромном камне, который и сейчас там, плакал кровавыми слезами. Толстой был чувствителен и склонен к слезам, плакал часто от избытка и силы чувств, но тут слез не было, а была невыносимая тяжесть на душе. «Тяжесть от пустой, роскошной, лживой московской жизни… Господи, помоги мне. Научи меня, как нести этот крест. Я все готовлюсь к тому кресту, который знаю, к тюрьме, виселице…»

Но правительство не дало ему ни тюрьмы, ни виселицы.

4

Есть такие горы, которые нельзя увидеть, человеческий глаз просто не может охватить их во всей их нечеловеческой высоте. Можно ходить вокруг них и видеть попеременно то один склон, то другой, можно забраться на такую гору и, стоя малявкой на вершине, объявить себя ее покорителем – но гора даже не заметит своего покорения. Так же и Толстой, он огромен в своей жизни и в своем труде и поэтому невозможен для связного, последовательного рутинного описания.

Толстой прожил 82 полных года – бывают жизни и длиннее. Полное собрание его сочинений составляет девяносто томов. На то, чтобы издать их, потребовалось тридцать лет. Сколько лет нужно, чтобы прочитать все тома, я не знаю – сам я читаю Толстого всю жизнь и чувствую, что он больше моей жизни и соразмерен всей человеческой истории. Биография Толстого, написанная Виктором Шкловским, имеет почти девятьсот страниц, но огромная книга, после того, как закрываешь ее, всё равно оставляет впечатление недосказанности. Какие-то куски и кусочки Толстого успевает увидеть человек, даже если он всю жизнь читает и исследует его. Отсюда, из-за такого недостатки оптики, проистекают разные книжки о Толстом, где нарушены размеры его и его современников и принят фальшивый масштаб. Плутарх писал двойные биографии, подбирая в пару равновеликих героев, а современный автор ставит в ряд с Толстым Иоанна Кронштадтского. В результате получается пародия.

Да, бывают жизни и длиннее толстовской, хотя среди писателей своего века он рекордсмен. Гоголь прожил сорок три года, Достоевский не дожил до шестидесяти, Лескову было было отмерено шестьдесят четыре, Тургеневу шестьдесят пять, Гончарову семьдесят девять. Не говоря уже о Пушкине и Лермонтове. Всех длиннее и больше, всех упорнее и терпеливее оказался Толстой в своем жизненном опыте и в своем постижении жизни. Он объял собой и окружил собой всю русскую литературу девятнадцатого века, которая в своей силе и целостности была высшей, сбывшейся, идеальной Россией. Ну не Победоносцев же был Россией и не два царя Николая, один другого ограниченней и глупее.

Толстой был Мафусаилом русской литературы и по меркам истории литературы прожил не меньше мафусаиловых 969 лет. Баснописец Иван Андреевич Крылов был современником Толстого, хотя кажется принадлежащим иному, прошлому веку со своими 236 баснями с назидательной моралью. Писарев бесчинствовал и палкой бил кумиры в то время, когда Толстой уже написал «Войну и мир». Надсон, теперь почти забытый, взлетел трагической кометой и погас, в то время, когда Толстой уже переходил от художества к прямому разговору с жизнью, а свою «Войну и мир» называл «многословной дребеденью». Чехов прожил жизнь и умер на глазах Толстого, который был в русской литературе вечен и наблюдал все происходящее взглядом своих маленьких и не терявших с возрастом зоркости глаз. И те, кому предстояло стать русской литературой следующего века, мечтали о встрече с ним, как Бунин, который с молодости был влюблен в него, маялся желанием увидеть – то еду к нему, то нет, не еду, боюсь! – и в конце концов в январе 1894 года навестил Толстого в его московском доме в Хамовниках и навсегда запомнил, как тот вынырнул снизу по лесенке и какой он был «быстрый, легкий, страшный, остроглазый».

5

Толстой от природы умел жить длинно и подробно, умел жить каждый день, что совсем не значит «счастливо или хорошо жить каждый день». Кажется, он был сделан из другого теста, чем мы все, потому что он успел и сумел так много, а мы так мало. Значит, он жил без депрессий и пустот, ровно наполняя мир исписанной бумагой? Совсем нет, были в его жизни периоды пустоты и отчаяния, а в тяжелые депрессии, которые сотрясали и ломали весь его организм, он впадал часто. Он так слабел и болел телом и душой, что ему приходилось ехать в степи и отпаивать себя кумысом. Кажется, чтобы написать девяносто томов, он должен был писать не переставая, с утра вставать и тут же за стол, но это не так, Толстой совсем не был пишущим станком или умственным, кабинетным человеком, – он успевал пилить дрова, носить воду, ездить верхом, ходить по грибы, кататься на велосипеде, охотиться на лис и зайцев (а вот волка ни одного не убил), странствовать пешком по сто километров, тачать сапоги, болеть легко и тяжело, изучать древнееврейский, и принимать людей десятками и сотнями, потому что видел в этом свой долг и не хотел, чтобы о нем думали, что он пренебрегает теми, кто приходит и просит его совета. Хотя те, кто приходили, изнуряли его.

Бывало, что он выходил утром и видел, что кто-то сидит у стены на стуле и ждёт его. Или на сундуке в прихожей. Ничего не поделаешь, надо говорить. Или выйдет на балкон, а под балконом стоят люди и смотрят на него. Или сядет писать, а тут вдруг явится американец Ли, и опять надо говорить. Телефона в Ясной Поляне не было, предупредить о визите было невозможно. Поэтому просто приезжали и приходили – из далекой Америки и из близкой Тулы. Один человек из Симбирска пришёл пешком. Про Америку уже сказано, а из Тулы приходил Иван Герасимович Журавов, служивший половым в трактире, и Толстой садился и беседовал с половым о литературе.

Иногда пытался скрыться от людей в саду. Бесполезно, найдут повсюду. «Ходил по саду. Сел отдыхать, вижу – идет баба ко мне. Вспомнил хорошо, ч [то] идет в ней Бог. Оказалась Шураева, бедная, у ней умерла внучка, просит денег, я постарался войти ей в душу, в основе к [оторой] тот же Б [ог], какой во мне и во Всем, и так хорошо стало. Помогай Бог. Всегда бы так».

«Звонки, прислуга, движение и шум, музыка, гости, родственники, наши товарищи и званые обеды, приемы, беготня и крик маленьких детей – все это вместе по временам сливалось в сплошной ад, из которого одно спасение было – бегство», – вспоминал жизнь в доме Толстого его сын Лев. Жизнь как хаос. Дом как сумасшедший дом.

6

Однажды в Ясной Поляне, в пост, сидя за столом с семьёй, Толстой вдруг попросил сына дать себе котлеты. Для взрослых подавали постное, а мясное только для детей. Софья Андреевна спросила его ласково, не забыл ли он, что сейчас пост – ведь это было в те годы, когда он ходил церковь, соблюдал все праздники и посты. Но нет, он не забыл, он просто решил, что церковная вера с ее суевериями и предрассудками ложь, и как только он это решил, то уже не мог жить по старому и стал жить по новому. Кажется, нужно в таком случае как-то смягчить своё решение, подготовить к нему домашних, сделать все это не столь резко и откровенно. Но он не хотел ничего смягчать и действовал напрямую. «К ужасу всех нас он ел и похваливал» (Илья Толстой Мои воспоминания).

Годами позже, когда он уже разорвал с церковью и перешел в другую жизнь, в Москве был бал, и вдруг на него приехал Толстой в полушубке и с собакой, лайкой Белкой. Лайка вбежала в танцевальную залу и понеслась, на ходу обнюхивая людей, а за ней вошёл коренастый старик с крупным, значительным лицом и седой окладистой бородой и пошёл валенками по навощённому паркету. Мужчины во фраках и женщины в бальных платьях, с голыми руками и плечами, столпились вокруг него. Ну и картина. Он быстро уехал. А зачем приезжал? Неизвестно.

В другой раз, в Мещерском, в доме Черткова, все стояли внизу и ждали его, чтобы отправиться на станцию Столбовая и оттуда ехать в Ясную Поляну, и тут вдруг сверху по лестнице явился Толстой в чёрном пальто, неся в руке ведро с нечистотами. Бормоча: «Мои грехи… Мои грехи…», он прошёл с ведром через группу ждавших его людей. Он не мог оставить ведро в комнате, потому что тогда его пришлось бы выносить прислуге, а Толстой не мог пользоваться прислугой, хотя все вокруг пользовались. И тут то же самое: он не искал способа обойти людей, не ждал момента, когда их не будет, не старался сделать все это как-нибудь потише, поуклончивей, а просто делал то, что считал нужным и правильным.

Толстой не хотел жить, как все, он хотел жить по своему. И жил по своему.

В нем была сила идти против течения жизни, превозмогая его. Не только сила, но и потребность.

7

Толстой был весёлый и легкий человек. Кажется, как это может быть, ведь речь идёт о углублённом в свои мысли, погружённом в поиски истины, принявшем на себя ответственность за все человечество пророке? Но это так. В нем было что-то непосредственное, детское. «…все рады и хохочут, и папа больше всех», – таким запомнил его сын Илья.

Он никогда, ни в каком возрасте не был молчаливым. За столом возьмёт стакан чая, чтобы идти с ним в кабинет и работать («заниматься», как говорили в семье), но встанет в дверях и говорит пол часа пылко, с увлечением. И суровым тоже никогда не был, хотя, воспитывая детей, был с ними весьма суров. Но если что случалось, то он беспрерывно ахал, охал, смущался, конфузился, извинялся и, к случаю, хохотал. А если он зевал в своём кабинете, то громогласный стон зевка разносился по всему дому. Это было для домашних нечто вроде аттракциона: «Папа зевает!» ― объясняли они гостям.

Когда толстовец Сулержицкий по прозвищу Суллер, учившийся живописи на одних курсах с дочерью Толстого Татьяной, изображал рыбу и в виде рыбы уплывал под стол, Толстой держался за бока от смеха. Очень смеялся, рассказывая, как на его глазах сосед Шеншин, с которым он пошел гулять, свалился в речку с жерди, перекинутой с берега на берег.

Ну действительно же, смешно! Упал в воду! Сосед! Ха-ха-ха-ха! Ну, потеха!

Из Самарской губернии, куда он ездил покупать землю, привёз детям двух ослов – чтобы катались – и назвал их Бисмарк и Макмагон.

В мемуарах о Толстом и в дневниках тех, кто был с ним близок, нет числа упоминаниям о том, что он смеялся. Он смеялся постоянно, столь же часто, как и плакал. Молоденькая Таня Берс запомнила, как он, аккомпанируя шуточной опере, которую он сам и сочинил, от смеха чуть не вывалился из-за пианино. Другая Татьяна, его дочь, пишет, что он «хохотал над каждой остротой Львова», а дочь Александра пишет, что он, тяжело больной, за несколько дней до смерти добродушно смеялся над характерным выговором и неправильными ударениями своего врача, словака Душана Маковецкого.

Очень старым человеком, сидя за столом с семьей и гостями (во время таких трапез за стол у Толстых садилось до тридцати человек), он однажды приложил к глазу пустую бутылку из-под кефира и долго смотрел в неё. «Что вы там смотрите, Лев Николаевич?» А это он смотрел, как муха пытается выбраться, и очень переживал ее судьбу.

Пушкин, в возрасте двадцати шести лет закончив «Бориса Годунова», кричал в Михайловском: «Ай да Пушкин! Ай да сукин сын!» Толстой, в восемьдесят один год закончив рассказы «Нечаянно» и «Разговор с крестьянином», в Мещерском видел себя более юмористически:

«Сочинитель сочинял,

А в углу сундук стоял.

Сочинитель не видал,

Спотыкнулся и упал!»

У него был свой собственный, характерный, неповторимый юмор. Однажды он болел, и газета прислала запрос о его здоровье. Софья Андреевна спросила, что отвечать.

– Напиши, умер и уже похоронили, – посоветовал Толстой.

8

Надо представить себе беспрерывный поток людей, текущий к Толстому. Каждый день, каждый вечер, иногда каждый час кто-то к нему приходил. Кто из нас мог бы жить в квартире, в которой каждые четверть часа раздается дверной звонок, и на пороге стоит нежданный, незнакомый, иногда неприятный, иногда грязный, иногда не вполне нормальный гость? Но всех надо впустить и принять. Некоторые еще и оставались ночевать. Так шли к нему, шаркая лаптями, крестьяне, так шагали по аллее в Ясной Поляне к его дому моряки, революционеры, алкоголики и прочие люди трудной судьбы, так подъезжали на извозчиках к его московскому дому в Хамовниках господа непонятного состояния и положения, чтобы три битых часа рассказывать ему свою запутанную жизнь. Гипнотизёр Фельдман, полуслепой купец, безногий нищий, поэт Мюр и сумасшедшая старушка – все шли к нему.

Дети его запоминали исходивший от гостей запах пота и дёгтя. Софья Андреевна с трудом переносила вторжение в дом многочисленных лаптей, ботинок и сапог, но сделать ничего не могла. Она говорила, что люди отвлекают Льва Николаевича от его трудов, мешают ему писать, а он ничего не говорил, а просто делал по своему. Но иногда и ему беспрерывный, никогда не оскудевающий наплыв людей становился мучителен, и он писал, что «все эти лишние, чужие лица есть великая тяжесть».

Придут прокурор («он добрый»), массажист, две англичанки, женщина с четырьмя детьми, которую бьет муж-алкоголик, потом «Попов стихотворец юноша», потом ещё Федор Федорович с другим юношей, который «хочет найти религиозные основы», и «еще какой-то господин». У всех вопросы. Всем он должен ответить. Иногда загорается раздражением, но тут же гасит его: «Вел себя порядочно – помнил, что они люди».

Софья Андреевна исходила из нормального, человеческого, женского представления о жизни семьи в доме и о покое, на который все имеют право. А он исходил из мысли, которую выразил в письме к Фету: «Мне бы очень хотелось быть уверенным в том, что я даю людям больше того, чем получаю от них». Опять же, человек, более склонный к самоуспокоению, человек с легким слоем жира на душе, написав несколько толстых романов, вызвавших восторг публики, наверняка решил бы, что уже дал людям больше, чем они дают ему. Но Толстой, во-первых, отбросил от себя свои художественные книги, потому что счел их словоблудием. А во-вторых, он был самоед. Он все время, всю жизнь, поедал себя, грыз себя, анализировал себя, выворачивал себя наизнанку и искал на себе пятна. Он жил в постоянном ощущении собственной вины перед людьми и хотел искупить вину, давая людям то, что они хотят от него. А они хотели от него – его самого. Он кормил бесчисленных посетителей собой, а они питались Толстым. Но этого мало, он еще чинил сапоги толстовцу Фейнерману (вот уж кого лютой ненавистью ненавидела Софья Андреевна, за то, что толстовец и еврей), который жил у мужика в деревне и валил лес для всякого, кто наймёт.

Люди были для Толстого важнее всего. Люди, их неустройство, их несчастье, их нищета, их слабость перед лицом власти – все это болело в нем. Если они приходили к нему во время обеда, он прерывал обед, вставал из-за стола и выходил к ним. Суп подождет. Писатель Гаршин пешком пришел в Ясную Поляну, вызвал Толстого и на вопрос, что ему угодно, отвечал: «Прежде всего рюмку водки!» Лев Николаевич дал ему рюмку водки и пригласил в кабинет. Босой старик швед Абрам Бунд тоже пришел в Ясную Поляну, потому что давно хотел поселиться вместе с Толстым, чтобы обрабатывать землю и выпекать лепешки. Ну раз хотел, то так и поступили, Бунд поселился в доме Толстого и спал на полу, где приехавшая из Москвы Софья Андреевна обнаружила его босые ноги, торчавшие из-под грязной тряпки, которой он укрывался. И снова приехал Гаршин, на этот раз верхом на неоседланной лошади, которую он угнал у извозчика в Туле…

Поговорить с Толстым было просто. Он принимал всех. Исключений не было. Есть люди, которые вспоминают, что приезжали к Толстому, но не застали его, но в огромной литературе о Толстом, в сотнях томов мемуаров нет ни одного человека, который бы сказал, что Толстой его не принял. Он принимал и тех, от кого не ждал ничего хорошего для себя, например, священников, которые приезжали к нему с явной или тайной целью образумить грешника. Ничего нового они ему сказать не могли, это все были одни и те же увещевания и аргументы. Очередной увещеватель прибыл к нему в 1901 году, после того, как он был отлучен Синодом от церкви. Усталый, измученный ревматическими болями, он принял и этого священника, но говорить с ним без грубых слов не смог. Не будем здесь приводить слово, каким он обозвал церковь, сохраним приличия.

Христос говорил со всеми, включая прокаженных и бесноватых – никому не отказывал. Толстой в Ясной Поляне впускал в дом и говорил с сифилитиком, который однажды в присутствии Толстого дал его дочке Маше выпить воды из стакана, из которого только что пил сам. Маша помедлила и выпила. Купец Брашнин в Москве, умирая, послал за Толстым, потому что от него хотел услышать последнее слово. Толстой вышел из своего дома в Хамовниках и пошёл к купцу.

9

Люди, приходившие и приезжавшие к Толстому, вызывали молчаливое недоумение у Софьи Андреевны. Еще большее недоумение они вызывали у светской, высокопоставленной России, которая с насмешкой и опаской следила за тем, что делал и как жил упрямый граф в своем имении. Туда к нему с разных сторон света тянулись странные личности, отринувшие привычные формы и нормы жизни. Туда к нему шли крестьяне-философы и ехали из-за океанов и морей проповедники не распространенных в России христианских вероисповеданий. Все, что не укладывалось в привычные рамки жизни, все странное и нищее, ищущее добра и страдающее от зла тянулось к Толстому за советом и поддержкой. Часто это были люди бедные, странные, плохо одетые, искавшие в жизни не богатства, а правды, не преуспевания, а смысла, не устройства в старом мире, а создания нового. Так в октябре 1885 года к Толстому в Ясную Поляну приехал Вильям Фрей. Английское имя не должно обманывать – он был русским и в начале своей жизни звался Владимиром Гейнсом.

Сын генерала, выпускник Артиллерийской академии, профессор математики в 24 года, капитан Генерального штаба² в самом начале карьеры, которой по общему мнению людей, его знавших, предстояло быть долгой, успешной и блестящей – Гейнс впал в депрессию от того же самого, от чего за тридцать лет до него впал в депрессию Лев Толстой. И Толстой, и Гейнс задавали себе вопрос: «Зачем?» – и не могли дать на него ответа. Зачем быть писателем и зачем быть офицером, зачем слава и зачем карьера, зачем математика и зачем литература, когда все пусто в жизни, а душа требует смысла, как хлеба насущного. Зачем бегать мышкой по ходам и лазам человеческого общества, когда не понимаешь ни себя, ни общества? А все, что видишь вокруг себя – все ложь, завалы и наслоения лжи, одна сплошная ложь, ложь государства и ложь церкви.

Все, что существует на Земле, все государства и всех людей, надо обдумать и понять заново – и на месте изживающего себя человека-зверя создать нового человека-альтруиста. И вместе с ним новое человечество.

Гейнс оставил карьеру, кафедру, Генеральный штаб и Россию, уехал в Америку, создал колонию для тех, кто хочет жить земледельческим трудом, потом перебрался в Лондон. Там этот русско-английский сторонник дружбы и добра вместе с друзьями работал в типографии, сидел на хлебе и воде и, веря в будущее человечества, рассказывал о своих взглядах тем, кто готов был его слушать. Но немного таких было! Из Лондона Фрей приехал к Толстому, чтобы и ему рассказать о том, что человечество – единый организм, а люди молекулы этого организма. Все связаны со всеми. Но связь спрятана от людей условиями их труда, в нужде забыта и потеряна ими. В людях задавлен и убит инстинкт альтруизма и любви. Его надо восстановить. Убивать нельзя, все живое жаждет жизни. Так Вильям Фрей, что значит «свободный», объяснял Льву Толстому невозможность есть мясо живых существ. Он научил Толстого печь лепешки, и граф, повязав передник, старательно месил пшеничную муку. Шипело масло на сковороде, поставленной на печь. Два серьезных человека, испекавшие лепешки, носили окладистые бороды и смотрели прямыми взглядами людей, которые не свернут со своего пути.

10

Люди не только приходили к нему, они еще писали ему письма. Вал писем шел в Ясную Поляну и в московский дом в Долго-Хамовническом переулке. Толстой сам вскрывал конверты. Кто ему только не писал. Однажды написал даже человек, узнавший о нем из газеты, в которую была завернута колбаса. Всем он отвечать не мог, на многих конвертах ставил буквы БО (без ответа), но многим отвечал (тогда на конверте писал: «Отвечено»), и обязательно тем, кто приложил к письму почтовую марку. Письма тогда писали от руки, и ему приходилось разбираться в чужом почерке. О чем ему писали? Обо всем! Люди раскрывали перед ним свои души так, как не могли бы это из стыда сделать перед матерью или священником. А перед Толстым, мудрым, добрым, все понимающим, глубоко познавшим жизнь – могли.

Девушка рассказывала ему, что ее изнасиловал отец. «Что мне делать, дайте совет, граф. Мне тяжело; в душе я ему простила. Уж что прошло, того не воротишь. У меня есть тетрадь, где я всю свою жизнь подробно описываю, вам же пишу кратко – вы ведь и так поймете. В монастырь мне больше не хотится, там нет ласки такой, простоты, которая должна существовать, по-моему, среди сестер. Граф, ответьте мне на письмо, дайте мне совет, как поступить с отцом, да и в жизни чем мне заняться». Никогда он ее не видел, голоса ее не слышал, в глаза ей не смотрел, ужаса ее не пережил – а должен был отвечать, как ей поступать.

Он, может быть, с большей охотой толковал бы им свои мысли о непротивлении злу насилием и о вегетарианстве, о необходимости любви и ручного земледельческого труда, мысли о том, как жить вообще – но они требовали от него не вообще, а сейчас, требовали разобраться в их конкретных и насущных жизнях, протекающих в тесных комнатах в Самаре, в студенческих общежитиях Киева, в съемных квартирах Петербурга. Молили о совете. «Как же мне быть, великий учитель мудрости и высоких идеалов? Укажите путь – я по нем пойду в уверенности, что этот путь самый лучший. Если бы ваш просвещенный совет и не принес мне счастья внешнего, то внутренно я буду удовлетворен, так как для меня не будет и капли сомненья, что из двух зол вы мне указали меньшее. Советуйте мне, глубокочтимый Лев Николаевич!»

Как жить. Как зарабатывать на жизнь. Как кормить младенца. Как пережить измену. Как быть – снова и снова – с похотью? Как устроить жизнь так, чтобы всех прощать? Куда уйти от людей, от их жестокости? Что делать, если муж внушает отвращение? Где взять тридцать восемь рублей, чтобы отдать долги? Как детям отвечать отцу, решившему отдать их в монастырь? И опять, и снова – как быть, если все вокруг ложь, которая даже и не старается скрывать, что она ложь?

«Я осмеливаюсь вас побеспокоить моими наболевшими вопросами. Я монах, имя мое Гамалиил. Я прожил в Троицкой лавре около десяти лет, – и что же я видел в лавре за все это время? Я видел то, что трудно даже и сказать, а не то, что описать. За все время жизни в лавре только и видел насилие, плутню, обман, зверство и больше ничего. Уважаемый Лев Николаевич, я вас прошу объяснить мне: есть ли бог или нет его, или все это человеческая выдумка? Скажите мне: кто бог, один ли он или их много? А что меня заставило обратиться к вам, это „дела“ нашего первосвященства. Почему так наши кир-архимандриты лавры, как-то: Товия, Досифей, Аполлос бесчинствуют в церкви, делают разные непристойности и говорят: так богу угодно. Весь наш русский народ несет последнюю копейку в монастырь, и на эти принесенные деньги наши кир-архимандриты строят дачи и на эти дачи ездят на резинах, наберут всевозможных вин и закусок с монастыря и там кутят до положения риз, конечно, и не без красивых молоденьких „племянниц“, потому без „племянниц“ дело не обойдется. И пьяные возвращаются в монастырь и говорят: ну что же, так уж богу угодно. Все лаврское первосвященство занимается хищничеством, поразворовали весь лес, посняли колокола, даже стали поговаривать, будто бы до иконостаса хотят добраться, да, наверно, доберутся или уже добрались. И что же, все монахи говорят: так богу угодно, потому что, говорят, это власть ворует, а власть сам бог ставит. Уважаемый Лев Николаевич, правильно ли это?»

Лев Николаевич сидит за письменным столом, на стуле с низкой полукруглой спинкой и подпиленными ножками; он во фланелевой блузе, подпоясанной ремешком; на круглом столике за его спиной в вазе стоят ландыши и сильно пахнут. Перед ним лист бумаги. В день он писал пять, десять, пятнадцать писем. Что он ответит?

11

Всегда люди писали Толстому, но крестьянину Тимофею Бондареву Толстой написал сам, потрясенный и убежденный его рукописью «Торжество земледельца или трудолюбие и тунеядство». Толстой, много и запойно читавший с детства, подростком читавший Вольтера, молодым человеком наслаждавшийся Руссо, в средние свои годы читавший философов Эмерсона, Шопенгауэра и Локка, знавший все современные ему книги русской литературы, а это были книги Гоголя, Тургенева, Достоевского, Чехова – самыми значительными писателями своей жизни называл Сютаева и Бондарева. О Сютаеве речь впереди, сейчас о Бондареве.

Тимофей Бондарев был субботник, то есть принадлежал к секте, соблюдающей субботу, как ее соблюдают иудеи. Он прошел обряд обрезания и принял имя Давид Абрамович. Субботником он стал в армии. За это его сослали в Минусинский край, Бейскую волость, в деревню Иудино. Там, в глуши даже по меркам далекого и глухого края, в 160 верстах от Минусинска, он жил с женой, сыном, женой сына и их тремя детьми. В деревне было сто двадцать дворов. Бондарев учил детей и давал им читать брошюры Толстого. Эти места Бондарев не считал Россией, во всяком случае, свои письма он отсылал «в Рассею, на родину». Это его слова.

«До сорока годов я был помещицкий крепостной раб, а потом в самые лютые Николаевские времена 12 годов солдатом, а потом в самое тревожное время с черкесами, 4 года казаком, а затем с семейством четверо детей и жена пошел в кандалах в Сибирь. А теперь на что мне слава ваша, убирайтесь от меня с нею». Так он сам в трех строках в письме к Толстому рассказал свою жизнь и – никому не известный автор тысяч страниц – послал от себя вон подлый мир. Пройдя в кандалах с Кавказа, где служил, в Иудино, где ему предстояло безвыездно и безвыходно жить все оставшиеся годы, загнанный в холод и пустоту запредельных и гиблых мест, Бондарев стал думать, читать и писать о том, каким быть человеку и как должна быть устроена жизнь. Писал он много, за двадцать лет написал на двухстах листах 415 статей или, как он их называл, проповедей. Сам их переписывал и раздавал и рассылал десятками кому только можно. Начал с начальства Минусинского края, которое не читало рукописи ссыльного крестьянина, но превентивно возненавидело его. Тогда он стал рассылать свои труды министрам и в конце концов даже царю. Он делал это с упорством наивного человека, который уверен в том, что неустройство мира проистекает из-за незнания людьми правды. «Поэтому я надеюсь, что и все мое произведение пропустит, да и нельзя же не пропустить, потому что правдивей этой правды, которая вытекает со первородного закона, правдивей ее нету, да и быть не может – ни на небе, ни на земле». Но на десятки своих писем и пакетов с рукописями, которые он сам и переписывал в своем домике в Минусинских горах, он не получил ни одного ответа: «как камни в пучину морскую бросил». Только Толстой ему написал, и с тех пор он обращался к Толстому «в целом мире и во всем свете один только искренний друг мой Лев Николаевич». И даже называли его «братец мой Лев Николаевич». Толстой в ответ называл его другом и братом.

Как древний иудейский пророк, Бондарев всю историю начинал с Адама и Евы, с грехопадения, потом переходил к Каину, которого считал праведником… Заново, вникая в Ветхий Завет своим упорным и цепким крестьянским разумением, он исследовал и обдумывал все случившееся в те давние ветхие времена и в конце концов понял: Бог за грех Адама и Евы наказал человечество, повелев ему в поте лица зарабатывать свой хлеб. Это все знают. Но сильные мира сего скрыли от малых и слабых Божий завет: они переложили исполнение завета на них, а себе оставили приятные занятия и праздность. С тех пор это и есть порядок мира: одни добывают в поте лица хлеб и кормят других, которые властвуют ими. На сворованном труде и стоит мир, на воровстве, на сокрытии правды, на лжи.

Год за годом правительство запрещало тексты Толстого. Он сам пишет об этом в одном из письм Бондареву, что вот уже пять лет как запрещают его книги и сжигают их. А чего он не пишет – так это того, что статьи его ходят в списках, люди сами переписывают их и передают друг другу. Сколько таких рукописных Толстых ходило по рукам в России, неизвестно. Но ясно, что тысячи и тысячи копий и списков. Но тут не Бондарев распространял Толстого, а Толстой Бондарева. Его рукописи, полученные по почте из Южной Сибири, Толстой давал читать друзьям, сам читал им вслух, а еще посылал в редакцию журнала «Русское Богатство». Но все двери были наглухо закрыты Победоносцевым, который Россию не только подмораживал, как того хотел Константин Леонтьев, но еще и придушивал. Ни одной статьи, ни одной книги Тимофея Бондарева в печать не прошло.

12

А мысль его проста. С начала веков сколько было сказано слов о любви и необходимости любви, но все слова сказаны впустую, потому что как не было на Земле любви между людьми, так ее и нет. Есть только красивое и сладкое говорение о любви, а любви нет. Бондарев видел тут ошибку: прежде труда заговорили о любви, скрыв заповедь о труде, взяли заповедь о любви. А Бондарев считал, что первая и важнейшая заповедь состоит в том, что человек должен в поте лица своего зарабатывать хлеб, а другие заповеди уже потом. Еще он думал, что труд и любовь, заповедь о труде и заповедь о любви взаимосвязаны: в любви должен быть скрыт труд. Только так любовь что-то значит. Все это он обдумывал на склонах Минусинских гор в своем домике, который зимой заносило снегом. Почта отсюда «в Рассею» шла месяц или больше. И никто ему не помогал, никто его не понимал, никто его не знал, кроме Толстого.

Бондарева изнутри жгло огнем откровения, и он хотел открыть людям великую тайну, которую познал. Но он был пророк в изгнании, пророк, лишенный людей. Толстой помогал ему, но дело всё равно шло туго – лес стоял вечный и недвижный на склонах гор, выбраться из ссылки не было сначала разрешения властей, а потом денег, вдали, в неведомых ссыльному больших городах, люди жили как жили, не поднимая головы, не смотря по сторонам, не заморачиваясь тем, что у них украли главную заповедь жизни… Тогда Бондарев поставил перед своим домиком стол с ящиками и положил в ящики свои рукописи, состоявшие из вопросов и ответов. Он, писатель, которого не издавали, и пророк, который остался неузнанным людьми, – «вся наша Россея зверовидно на меня взглянула и крепко когтьми меня гнитнула» – отчаявшись докричаться до людей, завещал, чтобы стол с рукописями в ящиках стоял всегда. Он надеялся, что люди будут приходить и читать. Хоть так он скажет им о тайне жизни, которую раскрыл.

Адам, Ева, Авель, Каин, внук его Фовела, род Сифов, Сим и Афет, Моисей… Среди них жил крестьянин Бондарев, прежде солдат, потом субботник, принявший обрезание Давид Абрамович, заброшенный в сибирскую глухомань. Главные свои мысли он выбил на каменных плитах, чтобы и будущие поколения знали о заповеди, открытой Бондаревым, и чтобы больше никогда никто не мог украсть ее. Он все предусмотрел, кроме революции. После революции стол с рукописями, стоявший на его могиле, разломали и сожгли, каменные плиты с выбитыми в них самыми важными словами, которыми он хотел дойти до потомков, разбили, а внука расстреляли в 1937 году.

13

Толстой по привычкам своим был русским провинциальным помещиком восемнадцатого века. Его быт до женитьбы дик и архаичен. В Ясной Поляне он спал на обтрепанной красной сафьяновой подушке без наволочки. О том, что одеялу полагается пододеяльник, он не знал. Под окнами дома протекала зловонная канава. «Всюду росли сорная трава, лопух, репейник, нигде не было цветника и дорожек» (Т. А. Кузминская Моя жизнь дома и в Ясной поляне). В эти заросли репейника люди выкидывали мусор. Городская Софья Андреевна, девушка из интеллигентной семьи, дочь врача, жившая до сих пор в кремлевской комфортабельной квартире, вдруг попала в грубый быт без горячей воды, без чистого белья, без гигиены, уже вошедшей в жизнь культурных городских кругов. О том, что повар Николай Михайлович на кухне должен иметь белый колпак, белый фартук или хотя бы чистые руки, в Ясной Поляне не догадывались. Однажды Софья Андреевна нашла в поданном на обед супе паразита и расплакалась. В другой раз в гости к Толстому явился запойный сосед, бывший кавалерист и монах Воейков в чёрной рясе на вате, в дырах которой ползали вши. Но не только в гигиене дело.

Толстой был плоть от плоти русского провинциального дворянства – с его витальной силой, грубостью и шутками, которые многим из нас показались бы неприличными. В Ясной Поляне он – уже известный писатель, еще не пророк – вместе с гостями смеялся то над деревенским дурачком Алешкой Горшком, делавшим неприличные звуки, то над пьяным Воейковым, с пафосом читавшим стихи. Так смеялись над домашними и придворными шутами при дворе Елизаветы и в помещичьих усадьбах во времена его бабушки Пелагеи Николаевны, купившей себе слепого сказочника, чтобы на сон грядущий плёл ей всякие истории. В его кабинете на полу из некрашеных досок, словно собаки, спали мальчики на побегушках Чернов и Кирюшка; немытые их тела сильно пахли.

Если случались какие-либо боли или раны, то лечение не шло дальше тряпки на ноге или компресса на спине. Врачей Толстой избегал, потому что считал медицину суеверием. Однажды пошёл посмотреть, как врач лечит крестьян, и сам для себя постановил, что из одиннадцати пациентов врач помог только бабе с обожженной рукой, а остальным десяти морочил голову. Считал, что от боли в животе лучшее средство квас с солью. Софья Андреевна страшно ругала его за такое отношение к своему здоровью и называла самодуром, не имеющим понятия о медицине и гигиене.

Все было у него в усадьбе, что положено русскому помещику – была псарня с гончими по имени Карай и Побеждай, с борзыми и легавыми, за которыми ухаживала старушка Агафья Михайловна, были и тетушки-приживалки Татьяна Александровна и Пелагея Ильинична.

Травить в полях зайцев было его любимой утехой – пацифизм Толстого долгое время на зверей не распространялся, так далеко в пацифизме в те времена не заходил даже он. Когда он приезжал с охоты, то, войдя в дом, выкладывал убитых зайцев на пороге рядком. С них текла кровь, весь пол в крови. Никого это тогда не смущало, только Софья Андреевна ворчала, что опять пол измазали.

Его любовь к цыганам и цыганской музыке – из самой сердцевины русского дворянского века. Любовь к цыганкам была у Толстых фамильным чувством. Двоюродный дядя Толстого, по имени Федор, по прозвищу Американец, влюбился в цыганку Авдотью и женился на ней. Брат Толстого Сергей женился на цыганке Маше. И Авдотья, и Маша были из хоров – одна плясала, другая пела. В возрасте двадцати трёх лет Толстой, ещё не помышлявший о самоограничении и опрощении, научится от цыганки Гаши говорить «камама ту» – «люблю тебя»; а через шестьдесят лет, великим писателем и седобородым умудрённым старцем, он слушал на граммофоне, как поёт цыганка Варя Панина, и сердце его сильно откликалось на ее голос.

Лошадей он любил не меньше, чем цыган. Лошади и цыгане – это снова оттуда, из сердцевины русского дворянского века. Сидел в седле как влитой, ездить верхом было для него не только естественный способ передвижения, но и наслаждение. В Ясной Поляне ездил каждый день на Дэлире, подаренном ему Михаилом Сухотиным и его женой, дочкой Толстого Татьяной Львовной, совершал долгие верховые прогулки по окрестным лесам.

Свой баснословный, патриархальный, неуклюжий и наивный мир, унаследованный от деда, отца и восемнадцатого века, Толстой возил с собой из Ясной Поляны в Москву. В сентябре семья переезжала из имения в город. «Мы приезжали в Москву целым хозяйством: пара выездных лошадей со старым кучером Емельянычем, корова, вагон сена и овса, громадные кадки с солеными огурцами, квашеной капустой, большие запасы варенья» (Александра Толстая Жизнь с отцом).

В те времена, когда он ещё был убежденным землевладельцем и помещиком, он ел как Пантагрюэль. На ужин, перед сном, ел холодный ростбиф и запивал белым вином. Водку тоже пил, но не простую, а собственную, яснополянскую, на мяте, анисе и маленьких померанцах. В степи за Самарой, куда он ездил лечиться кумысом, он за раз выпивал восемь больших чашек, а таких раз бывало три в день. Уже перейдя в другой период жизни, когда главным для него стало самоограничение, в том числе и в еде, он периодически не выдерживал и объедался творогом.

Все, что отличалось от грубой жизни его детства и молодости, казалось ему излишеством и роскошью. Он помнил времена, когда лакомством считались кисель и блины, а теперь Софья Андреевна подавала к чаю пирожные. Это ещё раз доказывало ему, что жизнь человеческая идёт не туда, куда ей правильно идти.

До конца жизни его быт сохранял древнюю сермяжную простоту. Изящный колокольчик никак не подходил к его крупной руке – в Ясной Поляне он иногда вызывал к себе дочь Александру стуком кулака в стену³. Писал в свете невысокой керосиновой лампы под белым абажуром. (Секретарь Булгаков называет ее «кургузенькой»). В последний год своей жизни, как и в любой другой, сам, без посторонней помощи, садился верхом и с возмущением отвергал предложение принести табуретку, чтобы ему легче было влезать на лошадь.

Граммофон у него в Ясной Поляне был – подарили – и он даже наговаривал кое-что на запись на восковые валики, придуманные Эдисоном, благодаря чему мы можем слышать его голос, но аппарат ему не нравился своим уродством: «Как противен граммофон и труба эта!». Правда, против пишущей машинки «Ремингтон», на которой с некоторых пор перепечатывали его тексты, он не возражал.

Старый порядок, порядок дедов и отцов, при котором женщины подчинялись мужчинам, казался ему правильным, и только под давлением новых времен и молодых дочерей он соглашался, да и то не без скрипа и ворчания, что может быть и по-другому. К новомодным переменам ролей – не говоря уж полов, до этого не дожил – он относился как дворянин восемнадцатого века. Его афоризм на эту тему – и смысл, и орфография – похож на мысли из екатерининской «Всякой Всячины». «Мущина смешон, когда хвастается своим лицом и грацией, а женщина своей силой и умом». Об умственных способностях женщин был невысокого мнения. «С женщинами бесполезно рассуждать, потому что разум не движет ими».

14

Странной нам показалась бы эта роскошь. Полотняные курточки, собственноручно сшитые Софьей Андреевной сыновьям, она же и перешивала ежегодно, так что они переходили от старшего к младшему. Тюфяки, на которых спали дети в Ясной Поляне, набивали сеном, сено меняли раз в месяц. Серое пальто, в котором Толстой ходил на охоту, – «кузминское пальто», названное так, потому что Толстой купил его у А. М. Кузминского – после того, как снашивалось с одной стороны, переворачивалось на другую и перешивалось (и так не один раз).

В поездах Толстой ездил в желтых вагонах второго класса, ездить в синих, первого, с состоятельной публикой, считал невозможным для себя. Запрещал брать себе в первый класс билеты. В зелёных, шумных, битком набитых вагонах третьего класса ездил тоже. В этих зелёных, с полом, заплёванным семечками, с махорочным дымом, заменяющим воздух, плотно набитых, поющих, ругающихся, смеющихся, по ночам свистящих и храпящих в свете газовых рожков (электричества в поездах не было) – и ездила та Россия, к которой Толстой хотел принадлежать. В нем было много – его слова – «какой-то странной физической любви к настоящему рабочему народу». И поэтому он сидел с ними на одних лавках, и его развозило от жары и клонило в сон от духоты в одних вагонах с ними.

Дочь его Татьяна, графиня Татьяна Львовна, выезжавшая на балы, флиртовавшая с мужчинами высшего света, в перерывах между литературой (много читала) и музыкой (слушала Танеева и Гольденвейзера, которые играли для Толстого в четыре руки) штопала чулки. Новых не покупали, если старые можно починить.

Жизнь Толстого, лицо Толстого, руки Толстого, рукописи Толстого освещались масляными лампами и стеариновыми свечами. В таком свете все выглядит не так, как сейчас.

Ботинки с брезентовым верхом и резиновыми мысками Толстой сшил себе сам.

15

С пятнадцати лет он стал читать философские сочинения. «Помню еще, что я очень молодым читал Вольтера, и насмешки его не только не возмущали, но очень веселили меня». Надо сказать, что насмешки эти были над властью, над священниками, над сильными мира сего, над Богом. В том же возрасте он прочитал двадцать томов Руссо и носил на шее медальон с его портретом. Руссо он боготворил, его естественным человеком, живущим в природе, а не в обществе, восхищался. Не отсюда ли хипповый чудо-халат, который семнадцатилетний Левушка Толстой сшил сам себе? «Я сшил себе халат такой, чтобы в нем можно было и спать и ходить. Он заменял постель и одеяло. У него были такие длинные полы, которые на день пристегивались пуговицами внутрь». Халат-мечта, халат, освобождающий от всех забот и дающий полную автономию от общества, от правил, от условностей.

Вольтера читал очень молодым, но, будучи очень старым, хорошо помнил, что Вольтер перед смертью отказался от причастия.

Расстояние от мира, в который он пришел, до мира, который он покинул, огромно. Толстой родился в мир, в котором большинство передвижений совершалось пешим ходом или верхом и на всю жизнь сохранил пристрастие именно к таким передвижениям. Он был неутомимый ходок. Там, где другим нужно было собираться, складываться, запрягать карету, звать кучера, он мог просто выйти из дома и пойти. Так он из центра Москвы ходил в Покровское на дачу к Берсам и из Ясной Поляны в Оптину пустынь, а это сто пятьдесят километров. В том старинном конно-пешеходном мире единственным способом передать слова на расстоянии было написанное фиолетовыми чернилами и запечатанное коричневым сургучом письмо. Воздух принадлежал птицам и ангелам. Но дело не в том, что не было железной дороги и появилась железная дорога, не было телефона и появился телефон, не было автомобиля и появился автомобиль и в воздушный мир птиц и ангелов поднялся аэроплан. Дело в том, что Толстой родился в мир, который находился в средней стадии своего развития: мир, далекий от конца, мир, в котором существовал большой запас прочности и терпения, мир, где были вещи безусловные, как власть царя и церкви. Мир, который он покинул, дошел почти до предела в своем насыщении словами и идеями и до великого раздражения от уже опровергнутой, но еще царящей лжи.

16

Есть деревья, корни которых глубоко проникают в землю. У саксаула корни уходят в глубину на 120 метров, это кажется невероятным, но дикий фикус в Южной Африке бьет рекорд и достигает корнями ещё большей глубины. Восемнадцатый век, когда у провинциальных помещиков не было в доме часов и белья, объясняет привычку Толстого к неприхотливому быту, но на самом деле его корни залегают еще глубже. Они, эти упорные, твердые, узловатые толстовские корни проникают сквозь пласты рыхлых и слежавшихся времен во времена ветхозаветных пророков, которые ходили по Иудее в рубищах и имели седые бороды. Ветхозаветные пророки говорили людям правду о лжи и неправедности их жизни и рисковали при этом головой. Страстный, пылкий, быстро впадающий в гнев народ иудейский мог побить пророка камнями. От властей можно было ждать усекновения головы. Толстой в этом ряду. Он знал, что он в этом ряду. И он вполне осознанно и осмысленно хотел встать в этот ряд и быть для своего времени тем, чем древние пророки были для своего.

Добрый, ласковый дедушка Толстой, читавший детям сказки и учивший их сложению и вычитанию, внутри себя был яростным, гневным, часто исполненным сарказма пророком, который готов был бичевать пороки, да так, что и людям попадало. В общении с людьми, сидя с ними за одним столом, встречаясь с ними на дорогах, он смирял себя, потому что знал, что должен любить и прощать, терпеть и снова любить, но мысли он удержать не мог, и это были яростные, часто до бешенства мысли. «Джентлемен – это помои от христианина. Смывали посуду, где б [ыл] христ [ианин] – вышел джентл [емен]». Так высказывался в дневнике, наедине сам с собой. И на молодость несдержанность в выражениях не спишешь – ему в этот момент было за шестьдесят лет. В нем горел и жёг огонь обличителя, огонь пророка.

Это понимали современники Толстого. Многим его обличения не нравилось, многих его поведение раздражало. Розанов писал о Толстом, что «когда наша святая Русь полюбила его простою и светлою любовью за «Войну и мир», – он сказал: «Мало. Хочу быть Буддой и Шопенгауэром». Все здесь, в этой записи, пронизанной острым недоброжелательством и раздражением, ложь и фальшь – святая Русь, простая и светлая любовь – но самая большая ложь в том, что Толстой не хотел кем-то быть, он только и всего лишь не мог не быть собой. Не мог не быть думающим и чувствующим Толстым, который упорно, последовательно и безжалостно задавал себе вопросы. И искал веру, которая не противоречила бы уму. Потому что «странно кажется, но нельзя иначе сказать, как то, что Грекорусская вера есть одна из самых суеверных и вредных ересей». Нужна другая.

17

Опрощение Толстого, о котором так много говорили и писали, на самом деле было ему совсем не трудно, потому что таким образом он просто возвращался к самому себе, к привычкам и нравам своей прошлой жизни. Если попытки жены окультурить помещика и имели успех, то только временный. Полной и окончательной победы она так и не достигла. В Москве, заехав в новый и ещё не перестроенный дом в Хамовниках (Софья Андреевна с детьми оставалась в Ясной Поляне), он вместе со старым слугой варил себе еду, и вместо дуршлага хитроумные робинзоны использовали лист железа, в котором гвоздем набили дырки. Можно представить себя радость двух мужчин, хозяйничавших во флигеле на кухне, когда они гвоздем набивали дырки. Как ловко, как хорошо придумали! Способ жизни, который периодически практиковал Толстой, получил в семье свое название – робинзонатствовать.

Толстой, похоже, делал это не без желания ущучить городских чистоплюев, трижды в день мывших руки перед едой и говоривших о микробах, которых он называл «бациллами». Он считал, что прежде говорили о кровопусканиях, теперь говорят о бациллах – и то и другое только модные разговоры и обман публики. Нет от кровопусканий пользы, нет от бацилл вреда. Софью Андреевну такие взгляды мужа ужасали.

Толстой, в Ясной Поляне ходивший делать сельские работы за вдов, а в Москве ходивший на Воробьевы горы пилить дрова с мужиками, был не первый, кто захотел близости с народом. Но другие, до него, это представляли как маскарад. Константин Аксаков однажды в десять утра явился в гости в зипуне на красную кумачовую рубашку, подпоясанную пестрым кушаком. На удивленный вопрос, что это за платье, славянофил сердито отвечал, что это на вас платье, а на мне традиционное одеяние русского народа. Для Аксакова это был творческий акт, спектакль, вызов общественному мнению. Он готов был пить иногда квас и изредка носить красную рубаху навыпуск, чтобы показать свою близость к традициям и корням. Толстой, который с некоторых пор вообще не носил ничего, кроме серой фланелевой блузы, сшитой ему Софьей Андреевной, штанов и сапог, не хотел быть ближе к народу, он хотел быть народом. Он хотел работать, как они, косой и плугом, и это ему удавалось в Ясной Поляне, хотя и отнимало много сил и вызывало досаду и раздражение Софьи Андреевны. Еще в Ясной Поляне он пытался готовить обеды, но он был неловкий повар, и это отнимало столько времени, что он вынужден был смириться с тем, что готовить будет старый повар Тит. В Москве он колол дрова для печи и сам выносил за собой горшок, в Ясной запрягал лошадку и ехал с бочкой за водой. В Оптину пустынь он пошел в лаптях и выглядел так, что монахи не узнали в нем графа Льва Толстого. Он был, говоря современным языком, дауншифтер, только, спускаясь по социальной лестнице вниз, он не уезжал в Гоа, чтобы с прекрасных пляжей смотреть на закат, а уходил в поле, чтобы, обливаясь потом на солнцепеке, чувствуя жар на лысой голове, вилами ворочать сено.

В Ясной Поляне жила бедная вдова, у неё в избе сломалась печка, надо было сложить новую. Друг Толстого художник Ге умел класть печи. Они и пошли вдвоём – Ге работал как печник, Толстой как подмастерье. Вряд ли в истории печного дела есть бригада, подобная этой.

Иногда в его рассказах об опрощении проскальзывает юмор и издевка над миром благопристойных людей. «7 Авг. 89. Я. П. Схожу с горшком – поляк адвокат, желал видеть знаменит [ого] челов [ека]».

Мы наблюдаем его жизнь со стороны – с приятной позиции наблюдателя за чужим трудом, чужими стараниями и страданиями. Но даже так мы чувствуем – не можем не чувствовать – каких усилий ему стоило идти против течения. Упорно, много лет подряд, он гнул свою линию и занимался ручным трудом, то орудуя косой, то сапожным молотком, не обращая внимание на неодобрение жены и насмешки недоброжелателей, а также на карикатуры в газетах. Мы ведь тоже – находить смешное в чужой жизни всегда легко – чуть посмеиваемся над чудаком и его усилиями опроститься. А ведь не выходило опроститься до конца. Все-таки была черта, ниже которой даже этот выносливый и неприхотливый человек не мог опуститься. В Оптиной пустыне в общий ночлег он не пошел, а велел слуге просить у монахов отдельную комнату за рубль. Стыдился своей избалованности, но хотел спать спокойно. Монахи, не знавшие, с кем имеют дело, подселили ему в комнату сапожника, который храпел. Толстой, опять же, сам не пошел к сапожнику, а послал слугу, чтобы тот растормошил и просил не храпеть. Робел? Стеснялся? Стеснялся своей графской привычки спать комфортно?

18

Отказ от лишней одежды, отказ от избыточной еды, отказ от ненужных вещей, отказ от размягчающего душу и тело комфорта, отказ от слуг, чтобы делать все или как можно больше самому, самоограничение, воздержание – Толстой отбрасывал, откидывал, отрезал и отнимал сам у себя все, что людьми его круга считалось необходимым для жизни.

Не было еще массового производства, заполняющего мир дешевыми товарами, не было общества потребления в тех масштабах, в которых мы знаем его – а Толстой уже говорил о порабощении человека вещами и привычками к вещам.

Обложившись пуфиками и подушками, такой человек плывет на утлом плоту в небытие и очень доволен этим, потому что курит сигару, обут в дорогие туфли и имеет с собой коробочку с пирожными.

Посредине жизни, представлявшей из себя круговорот людей, едущих в магазины и лавки, сидел Толстой в серой самодельной блузе и, склонившись над обувной колодкой, прицеливаясь близорукими глазами, постукивал молотком по мелким гвоздикам. В Москве он ходил к знакомому сапожнику в мастерскую и брал уроки. Ходил покупать подмётки. Обувь, которую он делал, получалась у него у него дурной, неудобной. Он и сам знал: «Шил весь вечер дурно. Не ладилось». Да, Толстой был плохой сапожник, но это не имело для него никакого значения, потому что всё равно надо стараться, трудиться, клеить галоши и тачать сапоги.

Алкоголь и табак он отбросил в первую очередь. Пить и курить – пустое времяпровождение, пропивание и прокуривание собственной жизни. Ходя по улицам Москвы, заговаривал с мужиками и убеждал их не пить. Ходил к друзьям-сапожникам и давал им книжечки от пьянства. В поезде заговорил о вине с сидевшим напротив здоровым – сплошное мясо – мясником, получил издевательский матерный ответ. «Ужасно». Тех, кто пил и курил, называл «алкоголиконикотинцы» – «жалкие люди». Тех, кто сытно и с удовольствием обедал, хорошо ел, ухаживал за женщинами – «развратные тунеядцы». Куда ни посмотришь, на что ни повернешь взгляд, везде одно и то же: пьют, жрут, курят, болтают чепуху, сидят в креслах, читают книжки, которые такой же способ самоодурманивания, как и табак, носят мягкую одежду, чтобы ублажить тело, искусственно взбадривают себя кофе и так же искусственно веселят себя вином. От кофе он полностью отказаться не мог, иногда случались срывы – мы бы сказали «обпился кофе», но он говорил «объелся кофеем». «Пошел к Фету. Там обед. Ужасно все глупы. Наелись, напились и поют. Даже гадко. И думать нечего прошибить». В воздержании и самоограничении начал с себя, но на себе не остановился, а перешел на окружающих и дошел до всего человечества. «Он судил себя, чтобы судить мир», – прозорливо говорит о нем Иоанн Шаховской.

Еда не была для него чем-то столь важным, чтобы ограничение в ней доставило ему трудности. Он ел, чтобы поддерживать силы, а для этого достаточно каши, супа и хлеба. От сахара, масла и белого хлеба периодически отказывался. Это все видели, и все дивились тому, что богатый человек живет бедно и ест просто; всем открыто было то внешнее, в чем он преодолел себя, но для всех скрыто было то тайное, в чем он преодолеть себя не мог, хотя пытался и мучился, мучился и пытался.

С тех пор, как Софья стала его женой на постоялом дворе в Теплом стане, где они остановились по пути из кремлёвской квартиры Берсов в Ясную Поляну, он был привязан к ней желанием, которое считал греховным и постыдным. Она в своем дневнике пишет об этом со странной, неподходящей ко времени длинных юбок, полностью скрывавших ноги, и рукавов, скрывавших руки, взрослой откровенностью. Он в своем дневнике не может писать об этом так свободно, как она, его душит стыд, и он все время шифрует то, что происходило по ночам. «Плохо спал», «Сегодня опять плохо спал», «Преступно спал» – все это означает, что ночью он опять пал в грехе и в собственных глазах.

Пророк, проповедовавший воздержание, учивший молодых людей целомудрию до свадьбы, знал о себе, что сам он на воздержание не способен. Мучился этим и казнил себя.

Но эти тайные вещи были ведомы только ему и жене, которая прекрасно знала цену его рассуждениям об отказе от похоти, воздержании ит. д. ит. п, а также знала, что означают приступы его ласковости и к чему они ведут. Его слабость была полностью ведома ей, так же, как его ложь.

Толстой думал о том, как должны жить люди, которые согласятся с ним и откажутся от излишеств, собственности и ничегонеделания. Он знал, что его последователи устаивают коммуны, где люди живут ручным трудом, где нет излишка, а только необходимое, и вся собственность общая. Таких коммун и общин было в истории множество, начиная с Кумранской, где все участники работали на земле, занимались врачеванием, не говорили неправды, имели общую собственность и отрицали рабство. Но это было давно и далеко, а тут рядом, в деревне Шевелино, в ста верстах от Москвы, крестьянин Василий Сютаев создал коммуну. Толстой поехал посмотреть, как тот устроил жизнь и быт своей семейной коммуны из двадцати семи человек. Бородатый Сютаев, всегда – и на улице, и в помещении, и в жару, и в холод носивший черный тулупчик, – встретил его и повез в деревню на телеге. Они так увлеклись разговором о Боге, о человеке Христе, об устройстве жизни, при котором все работают на земле и сами себе добывают хлеб насущный, что не заметили, как лошадь зашла в канаву. Телега опрокинулась, и Толстой с Сютаевым выпали из нее.

19

Жить в деревне и обрабатывать землю казалось Толстому самым естественным, самым логичным, самым правильным способом столь необходимого образованным людям опрощения. В Ясной Поляне он знал мужиков и баб, знал обстоятельства их жизни, кто богат, кто беден, кто как работает, кто пьёт, кто нет, бывал в избах, знал маленькие окошки изб и жаркие зимние печи, знал деревянные столы, за которые садилась есть вся семья, знал глиняную посуду, скамейки, прялки, решета, грабли, телеги, лопаты, бочки, горшки и все прочие предметы крестьянского быта. Это и была, по его мысли, самая лучшая обстановка для человека, желающего честной жизни.

Если нужно в поте лица своего есть свой хлеб – а об этом сказано в Писании совершенно ясно, и это не подлежит сомнению – то, значит, нужно жить в деревне и заниматься сельскохозяйственным трудом. Отсюда следует, что нет иного труда, кроме труда на земле, это единственный труд человека, тогда как все остальное, что придумали себе люди за века истории – только уклонение от настоящего труда. Тысячами путей и способов люди уклоняются от данного им правильного пути – уходят из деревень в города, бросают землю ради работы на фабрике, оставляют плуг, забывают косу – и становятся к заводской машине или типографскому станку, занимаются науками, искусствами и ремёслами, производят горы ненужных знаний и товаров, миллионы книг и статей, шелковые ленты и бусы, папиросы и кольца, газеты и журналы, кружева и бумажные цветы, но все это не работа, а только обман и самообман. Для Толстого работает только тот, кто работает на земле. «Только представьте себе ясно этот стомиллионный русский земледельческий народ, который, строго говоря, один составляет тело русского народа, и поймите, что вы все, и профессора, и фабричные рабочие, и врачи, и техники, и газетчики, и студенты, и помещики, и курсистки, и ветеринары, и купцы, и адвокаты, и железнодорожники, те самые, которые так озабочены его благом, что вы все только вредные паразиты этого тела, вытягивающие из него его соки, загнивающие на нем и передающие ему свое гниение». (Обращение к русским людям, правительству, революционерам и народу).

Так что же делать всем тем, кого добрый и хороший Лев Николаевич называет «паразитами на теле народа»? Им-то что делать, паразитам? И тут тоже даже вопроса такого быть не может, настолько все ясно. Если ты рабочий, оставь город и фабрику и возвращайся в деревню, откуда ты или твой отец вышли, и снова обрабатывай землю. Если ты учёный, то перестань морочить головы людям своим мелким, дроблённым на пустяки, далеким от насущных вопросов жизни знанием – перестань лгать себе и другим, что это важное и нужное дело. А оно пустое. Если ты студент, не трать молодость на университеты, не слушай разговоры дураков в ранге профессоров (чем умнее, тем глупее), не разменивай себя на сочинение статей и стихов, трактатов и книг, не давай себя увлечь в так называемую общественную деятельность, которая все состоит из треска, шума и борьбы тщеславий, а скорее уходи от всего этого в деревню, где можно пахать землю, косить траву, пасти овец, доить коров. Это и есть то, для чего живет человек.

Толстой видел вокруг себя огромную, необозримую Россию, состоявшую из лесов, полей и деревень. Он ощущал себя плывущим по жизни в море крестьянства. В начале двадцатого века 85% населения России были сельскими жителями. По всеобщей переписи 1897 года из 1000 жителей России 841 был крестьянин. Помещик Толстой с молодости жил среди крестьян, говорил с ними, учил их детей, работал с ними, во время полевых работ ел с ними хлеб и пил воду, любовница его молодых лет была крестьянка, которой он построил в деревне крепкий кирпичный дом. В поздние свои годы, когда он был известен всему миру как великий писатель и пророк, он не обращал внимания на угрозы чёрной сотни и не чувствовал себя задетым критикой профессоров, но очень расстраивался, когда крестьяне, увидев его, не здоровались с ним. А он все равно здоровался с ними.

Немыслимое и невозможное требование Толстого оставить жизнь в городе и переселиться в деревню, чтобы в поте лица своего есть хлеб, находило отклик у многих людей, принадлежавшим к разным сословиям. Однажды к нему пришёл машинист, отец трёх детей, который хотел оставить работу на железной дороге, переселиться в деревню и обрабатывать землю. Жена поддерживала его. Толстой похвалил жену и позавидовал такой жене, но разумно посоветовал не делать этого, потому что работа машиниста, хоть и городская, но наиболее близка к идеалу труда, который он проповедовал. Но были и такие, которых нельзя было остановить разумным предостережением.

В нескольких верстах от Ясной Поляны в деревне Овсянниково жила в избе Мария Александровна Шмидт, в прошлом классная дама в московском Николаевском училище. В деревне у нее была корова Манечка. Когда-то Мария Александровна Шмидт прочла Толстого, и у неё открылись глаза на христианство, и она, оставаясь христианкой, перестала быть православной; она поняла, что ее жизнь ложь и надо жить так, как говорит Толстой, то есть на земле своим трудом. Никогда прежде она не пахала и не сеяла и не держала в руках сельскохозяйственных орудий и не собирала хворост в лесу для печи и не имела коровы. Но она все смогла, все сделала, и даже вылечилась от туберкулёза на тёплом Кавказе, куда уехала жить на земле и где однажды встретилась с медведем, который – вот бездельник! – сидел на дереве и ел сладкие, спелые абрикосы.

По дороге с Кавказа ее обворовали, что она считала величайшим благодеянием со стороны Бога, освободившего ее от денег. «Господь на нас оглянулся!».

Софья Андреевна считала Марию Александровну фанатичкой, а Толстой святой. «Не знал и не знаю ни одной женщины духовно выше М [арьи] А [лександровны]. Она так высока, что уже не ценишь ее. Кажется, так и должно быть и не может быть иначе».

Тут, на примере Марии Александровны Шмидт и ее подруги, тоже классной дамы Ольги Алексеевны Баршевой, мы видим магическую силу слова Толстого, способного обращать и возвышать людей. Его слово сотворило чудо: убрало бельма православия с глаз двух женщин, так что они тут же увидели ясную истину Христа, и вырвало их из привычной и казавшейся единственно возможной жизни, чтобы бросить в новую, странную, голую жизнь, в которой больше не было защиты того, что мы называем «цивилизацией».

20

В черной потертой шапке, в старом длинном пальто из дерюги, в больших ботинках и с сучковатой палкой в руке Толстой трижды ходил пешком из Москвы в Ясную Поляну. Это двести тридцать километров. За спиной у него – мешок, в нем краюха хлеба и несколько вареных картофелин. Ходил он и другими маршрутами, например, из Ясной Поляны на хутор Буткевичей и из Ясной Поляны в Оптину Пустынь. Вышел в лаптях, с непривычки натер мозоли, по пути купил пенечные чуни и дальше пошел в них. И короче ходил, из Ясной Поляны на железнодорожную станцию Засеки и в Тулу.

Мерно переставляя ноги, широко разворачивая мыски, пристукивая палкой, шел он в своей черной шапке и нищенской дерюге по обочине вместе с другими людьми: с крестьянами, возвращавшимися в деревню с городских заработков, с опустившимися городскими людьми, не имевшими денег на железную дорогу, с бабами, несшими в корзинках свой скарб, с лихими парнями в картузах, находившимися в легком подпитии. Нищие шли рядом с Толстым по большаку и просили подать Христа ради. Однажды на пути из Москвы в Ясную Поляну он встретил больного мальчика, который едва переставлял ноги, и договорился с проезжей бабой, что она возьмет его на подводу. Хворый мальчик не выходил у него из головы, и потом он искал его в Туле… В другой раз – когда он шел в Оптину – его догнал мужик на телеге. «Дедушка! куда Б [ог] несет?» – В Оптину. – «Что ж, там и жить останешься?». Этот низовой, никем не учтенный, никому не известный, растекавшийся ручьями по дорогам люд был близок ему. На обочинах между Москвой и Подольском и Лопасней и Тулой он чувствовал себя свободным от того, что тяготило его: от положения, богатства, культурного круга, сложностей отношений с Соней. Иногда садился на телегу, и его подвозили. В Подольске и Серпухове ночевал в гостиницах, в селе Селиванове в избе богатого мужика. В Богородицке неподалеку от Тулы объяснял солдатам, бабам, детям и «ребятам слесарям» о войне. Они его поняли.

В темной избе старый девяностопятилетний солдат рассказывал ему про то, как страшно били и мучили людей в армии при царе Николае Первом. Били людей палками, мясо со спин летело клочьями, офицеры прикрикивали: «Бей больней! Бей больней!». Поэтому солдаты называли царя Палкиным. Потрясенный ужасом, взволнованный рассказом, Толстой достал маленькую записную книжку и в темноте записывал за старым солдатом. Сразу же начал писать статью. И это тоже было на дороге, по пути.

Он присоединялся к ломовым извозчикам и ехал с ними по Варшавскому тракту, от деревни к деревне. «Въезжая в одну деревню, мы увидали, что из крайнего двора тащили откормленную, голую, розовую свинью бить. Она визжала отчаянным голосом, похожим на человеческий крик. Как раз в то время, как мы проезжали мимо, свинью стали резать. Один из людей полоснул ее по горлу ножом. Она завизжала еще громче и пронзительней, вырвалась и побежала прочь, обливаясь кровью. Я близорук и не видел всего подробно, я видел только розовое, как человеческое, тело свиньи и слышал отчаянный визг; но извозчик видел все подробности и, не отрывая глаз, смотрел туда. Свинью поймали, повалили и стали дорезывать. Когда визг ее затих, извозчик тяжело вздохнул. „Ужели ж за это отвечать не будут?“ – проговорил он». Так, на дороге, осознавал он невозможность и жуткую немыслимость убийства, всё равно, человека ли, свиньи ли.

Христос ходил пешком по Иудее, ходил с такими же простыми людьми, которые не имели двух пар обуви и медной монеты в поясе. Вступал в разговоры с сидевшими у дороги мытарями, с выходившими на берег из своих утлых лодок рыбаками.

Пророки, провидцы, знатоки Евангелий, ищущие правды, должны ходить. Сютаев, крестьянин, был легок на подъем, ходил неутомимо в свои семьдесят с лишним лет. Небольшого роста, в больших валенках, он не просто ходил, а ходя, проповедовал – заговаривал с людьми, разговаривал со встречными и поперечными, учил их. Даже полицейских, арестовавших его, просвещал. Что бы ни случалось – артельщики варят картошку, нищий просит хлеб, доктор зовет подлечить слезящиеся глаза – Сютаев, как он сам выражался, «присказывал», то есть притчей или вопросами побуждал собеседника думать. Однажды Сютаев в февральскую стужу пошел пообедать к людям, жившим общиной – за семьдесят верст. Петр Гастев, толстовец, получив сообщение о том, что учитель, владеющий землей, нуждается в помощи, сунул за пазуху краюху хлеба и пошел помогать за сто верст в январские трескучие морозы.

21

Толстой ходил не один. В Оптину Пустынь с ним шли слуга Сергей Петрович Арбузов, владелец ярко рыжих бакенбард, и учитель яснополянской школы Дмитрий Федорович Виноградов, из Москвы в Ясную Поляну с ним ходили то сын художника Ге Количка Ге, то толстовец Евгений Попов, принципиально не носивший обуви и даже в дом Толстого входивший с грязными ногами, то будущий депутат первой и второй Государственных дум Михаил Стахович, то Александр Никифорович Дунаев. Дунаев, из купцов, имел скуластое лицо, носил пробор посредине головы, бороду и усы. Он был биржевой маклер, председатель правления Московского торгового банка и крупный воротила. Но и ему была близка мысль о том, что мир устроен несправедливо и на богатых лежит вина за то, что происходит с бедными. Дунаев покидал кабинет с дорогой мебелью в здании банка на Ильинке, чтобы пешком идти вместе с Толстым по обочине на юг. Что двигало крупным бизнесменом, когда он поступал так? То же самое, что и Толстым. «Нельзя себе представить до какой степени ново, важно и полезно для души (для взгляда на жизнь) увидать, как живет мир божий, большой, настоящий, а не тот, который мы устроили себе и из которого не выходим, хотя бы объехали вокруг света». В Ясной Поляне Дунаев скидывал пиджак, надевал белую рубаху навыпуск, подпоясывал ее тонким ремешком – точно, как Толстой – и ловко орудовал ухватом, испекая блины для крестьянских девочек, учившихся в школе. В Москве ходил вместе с Толстым в баню.

Для биржевого маклера, финансиста и банкира Дунаева дружба с Толстым была чудом его жизни. Прийти к Толстому и зазвать его на грибной рынок на набережной Москвы (Толстой оживлялся, брал пригоршню фиников и шел), кататься с ним на лодке по Москве-реке, днями шагать с ним по дороге в Ясную Поляну – Дунаев воспринимал все эти встречи, прогулки, разговоры, странствия как дар Божий. «В отношении со всеми вами для меня выражается то, что мне дает Бог; в отношении с другими всеми – это то, что он от меня требует». Так Дунаев писал в письме Софье Андреевне. В Бога он верил, церковь не признавал, священников называл попами и ругал. После рабочего дня в банке на Ильинке приходил в Хамовники и трудился в конторе, где надо было вести учет продажам книг. Когда Толстой помогал голодающим и Софья Андреевна получала пожертвования на помощь, он и тут помогал по части учета.

Не знаем, где, как, в какой уплотненной коммуналке банкир Дунаев, ходивший в пешие путешествия с Толстым, закончил свою жизнь в 1920 году, но знаем, что он вплоть до революции был одним из трех директоров основанного в 1871 году Московского торгового банка. Банк просуществовал тридцать шесть лет и был национализирован в декабре 1917 года. Сейфы вскрыли, деньги и слитки золота забрали. Частные вкладчики лишились своих средств, но исков к банку и председателю его правления Александру Николаевичу Найденову никто не подавал: какие иски голодной и холодной зимой семнадцатого года? Да и суды не работали. В то время все, кто мог, уводили капиталы из России и отбывали вслед за капиталами в Европу, и только Найденов действовал в другую сторону: он переводил свои личные деньги с зарубежных счетов в Россию и расплачивался с вкладчиками банка. Всего отдал людям 300 000 рублей.

22

Литература? Писатель? И что это такое значит? Прежде это значило для Толстого, что он входил в круг уважаемых и уважающих себя людей, которые писали книги, встречались на званых обедах и жили, уверенные в том, что своими книгами благодетельствуют людей, учат их и делают их жизни лучше. Люди и сами им такое говорили. Но убеждение в полезности и даже святости литературы рухнуло во время кризиса, в котором он подвергал сомнению все человеческие дела, но прежде них самого себя.

Писатель старается писать лучше и лучше. Это его дело, его ремесло, его гордость – писать лучше и лучше. Ну куда уж лучше, чем Толстой? Сила того, что он писал, была такова, что он, потрясенный собственными словами, излившимися на бумагу, восклицал над страницей: «Ах!» Но даже после книг Толстого жизнь не меняется, она по-прежнему и по-древнему жестока, и столько в ней несправедливости, боли и труда. Можно и дальше жить, опустив нос в страницы, поскрипывая пером, покручивая его в руке (так делал Толстой) и благосклонно принимая рукоплескания мира, жить в окружении ахов и охов публики, называющей писателя «гением» и гордящейся им. Но если в душу вошёл этот холод и эта мысль, то дальше так не сможешь.

И все-таки он писал, потому что «вкусил уже соблазна писательства, соблазна огромного денежного вознаграждения и рукоплесканий за ничтожный труд и предавался ему как средству к улучшению своего материального положения и заглушение в душе всяких вопросов о смысле жизни моей и общей».

Писательство как обман, писательство как самообольщение, писательство как жужжание миллионов слов, которые ничего не меняют в жизни, и прежде всего ничего не меняют в самом жужжателе. Нужно закончить тщеславное дело сочинения и взяться за настоящий труд, труд улучшения себя. И если так посмотреть на самого себя, то увидишь, какая же ты дрянь и сколько в тебе дряни.

«Многописание есть бедствие. Чтобы избавиться его, надо установить обычай, чтобы позорно б [ыло] печататься при жизни – только после смерти. Сколько бы осадку село и какая бы пошла чистая вода!».

«Во всякой добродетели самоотречение, самозабвение есть первое дело, так и в искусстве. Писатель не должен быть виден, а тут Андреев, Арцыбашев – себя вперед тиснуть. А мне никакого дела до них нет».

Толстой в дневниках занят прессингом самого себя – казнит себя за каждое слово, каждое движение, каждое побуждение, каждую мысль. И так из года в год. Он давит сам себя, не отпускает сам себя, не даёт сам себе спуску, оценивает сам себя. Тот Толстой, который встречается с людьми, беседует с ними, живет в семье, говорит с женой и детьми, раскладывает пасьянсы, читает книги – все это делает на глазах другого Толстого, которому дано знание и суд. И тот, другой, невидимый всем и неизвестный этим всем Толстой, ведёт беспрерывный, занимающий десятилетия разговор с этим, первым, которого все знают и который неловок в жизни, неустойчив в настроении, ленив и сонлив, капризен и нестоек, в споре легко впадает в раздражение и в разговоре в гнев.

Десятки раз на дню, сотни раз в неделю, тысячи раз в месяц и год, десятки и десятки тысяч раз за жизнь Толстой невысоко оценивает сам себя, печалится о себе и учит себя терпению и любви. «Тяжело было. Но не обидел, кажется, никого».

Опрощение, воздержание и самоулучшение – вот в чем его жизнь.

23

Мир устроен неправильно. В этом нет никаких сомнений и этому есть миллион доказательств. Неправильно устроена жизнь человечества и отдельные жизни людей, которые страдают от огромного общего неустройства. Двигаясь мысленным взглядом по разным областям жизни, разным странам и континентам, мы везде видим одно и тоже: вопиющую несправедливость в распределении богатств, богатство одних и нищету других, власть убийц и лжецов над миллионами людей, закабаление целых народов и одурманивание их религией и пропагандой, голод, отсутствие воды и тепла – список можно продолжать до бесконечности. Так сейчас и так было во времена Толстого.

Для того, чтобы понять, что жизнь устроена неправильно, не нужно обладать никакими особенными и специальными знаниями. Наоборот, обладание такими знаниями часто означает неумышленное или умышленное отвлечение внимания на частности. Так называемые эксперты – имя им легион – много и подробно говорят нам о конкретных проблемах, но никто из них не говорит о жизни в ее совокупности. Они как будто хотят рассеять наше внимание, отвлечь нас на тысячи узких тем и лишить нас возможности говорить с друг другом о главном. Такой разговор тут же будет осмеян и объявлен наивным, непрофессиональным, нелепым, смешным.

Попробуйте сказать о неправильном устройстве экономики – вас тут же окружат и заглушат звуком своих голосов специалисты, знающие множество специальных терминов. Скажите о том, что церковь не следует заветам Христа – тут же придут богословы, которые утопят вас в теологии и богословии и объяснят, почему черное это белое. Но человек, вооруженный здравым смыслом, вполне способен охватить жизнь во всей ее совокупности и разобраться, где в ней правда, а где ложь. Здравый смысл Толстой считал необходимым и достаточным для того, чтобы понять и оценить устройство жизни людей и народов, практику государства, соответствие церкви словам Христа. Веру он проверял здравым смыслом, и жизнь тоже.

Здравый смысл это и есть толстовский аршин, который он прикладывал к словам людей, делам царей и Евангелиям.

Для него, сильного, способного упорно и много думать, это было трудное дело. Он был человек упорства мысли необычайного. Раз начав думать о чем-то одном, он думал постоянно и до тех пор, пока не доходил до конца, до ясной мысли, до твердого и уже нерушимого решения. Так он оглядывал свою жизнь и жизнь людей и все это проверял на правду и прочность своей мыслью, своим крепким здравым смыслом. Не выдерживали этой проверки, подламывались и рушились общие и всем привычные представления о государстве, об искусстве, о церкви, о вере, о Христе, о Евангелиях, о труде, о предназначении человека, о счастье. В одном из писем Александре Андреевне Толстой он писал, что все вокруг себя проверил таким способом и уж на чем стоит, в том уверен. Написано это по-толстовски сильно, так, что из немногих строк ощущаешь всю его работу, будто он не в кресле сидел, размышляя, а ворочал ломом, проверяя на твердость и прочность стены, балки, перекрытия, кирпичи своего и нашего дома. Все, сооруженное людьми, оказалось ветхим и гнилым – прочным и надежным остался после проверки только малый островок земли под его ногами. А все остальное – труха. Но в островке своем он уверен, на нем и стоит.

24

Все это шло через отчаяние. В пятьдесят лет, пожив полной, напряженной, интересной жизнью офицера, картежного игрока, светского человека, помещика, путешественника, писателя, мирового посредника, мужа и отца, Лев Николаевич Толстой рухнул в такую пучину отчаяния, в которой не бывал до тех пор. Софья Андреевна в своем дневнике назвала это «духовным кризисом», сын Илья в мемуарах «нравственным переломом», а сам Толстой сказал, что его жизнь превратилась в «черное пятно». Отчаяние его было так сильно и мысль о самоубийстве так упорна, что он убрал из своей комнаты шнурок и перестал ходить с ружьем на охоту.

Приступы отчаяния сопровождали его всю жизнь и случались с ним и позднее, когда соблазн самоубийства прошел. Соблазна одним движением пальца на курке прекратить свою жизнь больше не было, а отчаяние было. Читателям его статей, которые ходили в списках по рукам, публиковались в переводах в Европе и печатались на русском в газете «Свободное слово», выходившей в Лондоне, он казался мудрым и сильным, устойчивым и спокойным, знающим, как жить. Но на самом деле у него была шаткая, неустойчивая душа, и еще в нем была невероятная чувствительность к жизни, к людям, к погоде, к природе. Даже близкие ему люди, такие, как Софья Андреевна, часто не могли понять, отчего он вдруг приходил в отчаяние. Отчаяние сопровождалось апатией. Все теряло для него смысл, все, что он делал, все, что читал и писал, все его многолетние неустанные усилия обрести веру и стать новым человеком – все рушилось в одночасье, и великий писатель и пророк Толстой оказывался жалким человеком, заливавшимся слезами.

Он переставал есть. Он не спал. Худел. На бородатом лице выделялись страдающие, несчастные глаза. И снова мысли о смерти. «Грустно б [ыло] вчера, хотелось умереть, чтоб уйти от нелепости, к [оторую] настолько перерос». Но куда уйти, куда?

Есть счастливые, легкие писатели, способные очаровывать своими выдумками себя и других. В Толстом не было ничего легкого. Он был человек сосредоточенный, человек, который все время думал. Раз задав себе вопрос, он мучился и бился до тех пор, пока не находил ответ. Так, углубляясь в науки, врабатываясь в философию и физику, в математику и метафизику, он искал смысл жизни. Все, что подсказывала ему наука, его не устраивало, потому что все это было не о том и не про то. Тем точнее ответ науки, чем дальше от насущной потребности вопрос. Измаявшись, исстрадавшись своими безысходными мыслями, впадая в отчаяние и выбираясь из него, он в конце концов разочаровался в позитивном знании и сменил в своем исследовании науку на религию.

Но религия, благодаря которой миллиарды людей, живших до Толстого и в одно время с ним, хоть и страдали, но не ставили на жизни крест и не кончали жизнь самоубийством – религия тоже ничего не могла объяснить ему. Он искал всерьез, изо всех своих сил, а церковь предлагала ему сказки и игру в поддавки. «Это Бог 1 и 3, это творение в 6 дней, дьяволы и ангелы и все то, чего я не могу принять, пока я не сошел с ума».

Обдумав все, проверив все, снова пройдя весь путь своих рассуждений, он опять пришел к тому, с чего начал: «… я ничего не могу знать, как то, что самое лучшее, что я могу сделать, – это повеситься». И снова перед глазами человека с длинной седой бородой, словно дразня его, вился змейкой шнурок, который так удобно повязать на перекладину между шкафами.

Толстой не играл и не шутил. Не нашел бы выхода – повесился бы. Но через годы размышлений и месяцы страданий он увидел слабый свет в окружавшей его тьме. Это случилось, когда он стал думать не о себе, а о других. Ведь до него жили миллиарды людей, и вместе с ним живут миллионы. Они-то как живут? Их что спасает? «Вера есть сила жизни. Если человек живет, он во что-нибудь да верит. Если б он не верил, что для чего-нибудь надо жить, то он бы не жил. Если он не верит и не понимает призрачности конечного, он верит в это конечное; если он понимает призрачность конечного, он должен верить в бесконечное. Без веры нельзя жить».

25

Основать новую религию он решил в 1855 году, когда ему было 28 лет. Это должна быть «религия Христа, очищенная от веры и таинственности». Религия, не обещающая будущее блаженство, но дающая блаженство на земле. Но только через тридцать лет, пройдя через отчаяние и дойдя до отчаяния в своих попытках найти смысл и веру, он взялся за дело непосредственно, впрямую, не как писатель, а как пророк.

Писатель Толстой имел довольно-таки странные и не всегда последовательные взгляды: Эртеля полагал талантливее Лескова; то Арцыбашева считал выше Куприна (у Арцыбашева есть мысль, а Куприн пишет «Оч [ень] плохо, грубо, ненужно грязно», то, наоборот, Куприна выше Арцыбашева («Куприн – настоящий художник, громадный талант. Поднимает вопросы жизни более глубокие, чем у его собратьев: Андреева, Арцыбашева и прочих»), но выше всех все равно ставил Сергея Терентьевича Семёнова из деревни Андреевка Волоколамского уезда, крестьянские рассказы которого читал с наслаждением и увлечённо пересказывал семье и гостям. Философ Толстой, к которому приезжал в Ясную Поляну беседовать Лев Шестов и писал из Англии Бернард Шоу, выше них полагал автора книги «Дух и материя» Фёдора Страхова, о существовании которого немногие знали при его жизни и ещё меньше после. Сам Страхов был скромный человек, высокого мнения о себе не разделял и называл себя «отрыжкой Толстого». Пророк Толстой не уступал писателю и философу Толстому – он тоже был вне общих правил и вне привычных мнений.

Толстой отрицал священные книги. «Свят Дух Божий, который живет в людях, а не книги». В книгах он находил много несообразностей. Он не верил, что книги Моисеевы написаны Моисеем, потому что в них описана смерть Моисея. «В книгах, которые называют священными, – много лжи. На… вопрос о том, что Иисус, сын Марии, – Бог или нет – отвечаю, что Иисус, сын Марии, человек, а не Бог, и что считать его Богом есть великое кощунство, что я и говорю всегда всем попам». С той же силой по церкви бил разве что протопоп Аввакум.

Отцов церкви он называет «так называемыми отцами церкви». Василий Великий, Иоанн Златоуст и блаженный Августин для него – самозваные наместники Христа. В Христе он видит не Бога, а человека, «величайшего проповедника нравственных законов, не признавая его божественности». Это, скажем к слову, не так уж далеко от иудаизма, видящего в Иисусе одного из учителей веры, но не Мессию.

Заповеди, данные Богом Моисею на горе Синай, он считал возможным дополнять своими. «1) К заповедям: не убий, не укради, не прелюбод [ействуй], надо прибавить: не проси».

Православная церковь вызывала у него ненависть и презрение. Он думал о ней такие вещи и такими словами, которые опасно произносить и в наши дни. «Я сказал, что самая вредная секта есть та, к [оторая] сознательно отрицает сущность христианства – православие. Я думал после об этом: Смягчение нравов и охристианение людей произошло не от учения полухристианства или по имени только христианства (православия), но несмотря на него. Они злейшие враги, т. е. главные задерживатели установления Царства Божия; они паразиты истинного христианства».

Его упрекали в том, что он оставил художественное поприще, но те, кто упрекали, не понимали, что так называемое художественное творчество кажется ему театром плоских картонных фигур, созданным для своего развлечения сытыми и хорошо устроенными в жизни людьми. «Неужели им не мучительно скучно? Как они не перевешаются – не понимаю». Толстому казалось немыслимым, невозможным как ни в чем не бывало писать выдуманные сцены после того, как он постиг невыдуманную несправедливость мира. Христос не писал романов, Будда не писал рассказов. Учения и мудрость, которую они давали людям, существовали в ином измерении, чем поделки писателей и драматургов. Толстой хотел «не потешаться, пользуясь трудами других, а творить жизнь» – создавал учение о жизни, учение о том, как правильно жить. Он знал, что такое учение нужно людям как хлеб насущный, но одновременно знал, что оно не достигнет людей быстро и легко. Это у романов бывает быстрый успех, а учение о том, как жить, или новое христианство, обречено на долгий и трудный путь в человеческие души. Он знал, что власть и церковь будут делать все, чтобы оставить людей в повиновении и закрыть им путь к правде, потому что на лжи они держатся, на лжи построено их благосостояние.

То, что все это будет долго и трудно, Толстой знал. Но мог ли Толстой предположить, что его учение и через сто лет после его смерти окажется не нужным людям? Мог ли минусинский пророк и доморощенный философ Бондарев угадать, что его главный труд «Торжество земледельца или трудолюбие и тунеядство», при его жизни ходивший в извлечениях и сокращениях и даже в обратном переводе на русский с французского, не будет издан в полном виде никогда, его имя через сто лет будет известно только историкам, и только потому, что ему писал Толстой, а открытая им великая заповедь, которую сам он называл «мать и родительница всем законам и заповедям», так и останется невостребованной человечеством? И человечество будет еще дальше от принятия первородного закона, по которому все мы должны «хлеб в свет производить», чем было в их, Толстого и Бондарева, время?

Учение Толстого не победило и даже не обрело много последователей. Причину этого разные люди объясняют по-разному: отсутствием в учении истиной веры, разрывом с православием итд итп. На самом деле учение не победило по той причине, что следовать ему невероятно трудно. Для обычного человека даже невозможно. Правда Толстого противоречит всему укладу человеческой жизни, требует другого уклада, другой жизни.

Христианство было принято людьми в искаженном апостолом Павлом виде, потому что изначальное учение Христа было невыносимо и невозможно трудно для воплощения в жизнь. Толстой попытался вернуться к первоначальному учению Христа через слои и пласты замутняющей его лжи – сам вернулся, а людей вернуть не смог. Для этого не хватило даже его огромной силы убеждения, даже его страсти пророка и дара писателя.

26

Заповедь «в поте лица должен зарабатывать свой хлеб» Толстой понимал буквально. Научился ли он такому пониманию у Тимофея Бондарева или дошел своим умом – неважно. Важно то, что он, человек огромных познаний в науках и автор великих русских романов, выходил в поле и шел за плугом. Это была для него не игра и не забава, только так он мог оправдать свою жизнь и перестать быть одним из тех, кого он называл «паразитами». Все эти образованные, много знающие, умно разговаривающие, фрондирующие, либеральничающие, живущие высокими мыслями, уютно устроившиеся на горбу трудовых людей люди были в его глазах паразитами, и был только один способ перестать быть одним из них: уйти из привычного круга жизни и самому производить на земле свой хлеб.

Эта мысль противоречила всему сложившемуся укладу жизни городских людей, привыкших жить в тепле, читать книги и принимать ванну, она противоречила жизни разночинцев, занимавшихся торговлей и ремеслом, и жизни профессоров, читавших лекции студентам, и жизни студентов, посвятивших себя юриспруденции, философии или другим наукам. Мысль Толстого противоречила тысяче лет истории, которая шла длинным путем освобождения человека от тяжелого труда на земле. Но Толстого это не останавливало. Он шел против течения жизни, потому что знал, что жизнь приняла неправльное направление и течет не туда. Сила его слова была такова, что люди бросали то, чем жили, чтобы следовать ему. Так делали люди, бесконечно далекие от жизни на природе и от крестьянского труда, никогда в жизни не державшие в руках косы и лопаты, например, сын художника Ге, Николай Ге, которого в семье Толстых звали Количкой.

Количка Ге не был мальчиком, как можно подумать по его имени. Ему было тридцать один, когда он сопровождал Толстого в его пешем путешествии в Ясную Поляну. Он помогал Софье Андреевне в ее издательских трудах, работал в книжной конторе у дома в Долго-Хамовническом переулке, занимался учетом тиражей, выдачей книг торговцам, сбором подписок на книги. Он был в Хамовниках, как сейчас сказали бы, «отделом продаж». Но работа по распространению книг Толстого была все-таки городской работой, не выходившей из круга обычной жизни «паразитов». Поэтому родившийся в Риме, учившийся в Академии изящных искусств во Флоренции и в Сорбонне в Париже, сын художника и сам художник Количка Ге делал и кое-что другое: сначала помогал Льву Николаевичу пахать землю вдовы Анисьи Копыловой, а потом решил уйти из города и жить по правде, то есть жить на земле и обрабатывать ее. Так и сделал.

Исаак Фейнерман, впоследствии известный как Тенеромо, приехал из Кременчуга в Ясную Поляну и с необъяснимым для «паразитов» упорством жил в нищете и по собственной воле занимался самым простым, самым тяжелым трудом. Он нанимался в работники к крестьянам, копал, косил, пилил, пахал. Ниже пастуха никого нет, он и пастухом был. Работал за кусок хлеба в прямом смысле слова. Помогал Толстому пахать для вдовы Екатерины Копыловой, у которой было трое маленьких детей. Для ее детей делал многое, для своего ребёнка ничего. Жена Эсфирь с маленьким ребёнком ушла от него, потому что он не хотел брать за работу крынку молока, и ей приходилось бродить по деревне, выпрашивая еду. Не вынесла.

Купец Золотарев, последователь Толстого, стал жить в деревне и пахать землю. Жена и близкие решили, что он сошел с ума, и хотели жаловаться на него властям.

27

Работа на земле была не единственной заповедью Толстого; еще требовалось не брать в руки оружия, потому что это противоречит заповеди любви. Христос ясно и недвусмысленно не велел убивать, но правительства всех стран идут против Христа и специально готовят тысячи людей так, чтобы они могли убивать. Парады, униформы, штандарты, знамена, речи о патриотизме, шагистика, казарменный садизм – все это служит уничтожению человеческого в человеке и подготовке к войне. Что такое армия, Толстой знал и не имел иллюзий. Еще в 1855 году, отставным поручиком, он написал трактат о реформе армии, который намеревался передать новому императору Александру Второму, но доклад был написан так резко, что передать его императору было невозможно. Никто не взялся бы нести эту жестокую бумагу на самый верх. В таких тонах и таким языком с царем не разговаривают. Весь бред и все убожество армии есть в этом неоконченном докладе Толстого, где рассказано, как солдаты бьют и мучают друг друга, а офицеры бьют солдат и воруют у них. И ничего в этой украшенной знамёнами клоаке не происходит, кроме садизма, воровства и подлости.

Толстой призывал людей не ждать, пока преступники у власти доведут дело до войны, – если им дать волю, то обязательно доведут – а предусмотрительно не платить налоги на армию и не идти служить, и тогда войны не будет. Но если уж попал служить, то нет ничего плохого в том, чтобы дезертировать. С явной, неприкрытой симпатией он писал об итальянских солдатах, дезертировавших во время войны в Абиссинии. К голландцу Ван-дер-Веру, отказавшемуся идти в армию, он испытывал самые добрые чувства: «У меня радость – прекрасное письмо социалиста, отказавшегося от военной службы в Голландии». Конечно, к русским людям, отказывавшимся идти в армию, он относился с не меньшей любовью и участием.

Жить по правде означало не принимать ложь ни в каких ее проявлениях. Надо было не принимать жизнь, какой ее создало и какой ее навязывало правительство, а своим упорным, мирным, но не уступающим силе сопротивлением ломать несправедливый порядок и делать не так, как принято, а так, как надо по вере и по убеждению. Студент Сулержицкий так и поступил, он отказался служить в армии. «Для того, чтобы войны прекратились и с ними прекратились бы все страшные страдания, которые ими вызываются, – рассуждал он, – надо, чтобы никто не шел в солдаты. Значит, если он в это верит – он должен отказаться от исполнения воинской повинности». (Т. Л. Сухотина-Толстая Л. А. Сулержицкий, текст, прочитанный на вечере МХТ памяти Сулержицкого, январь 1917). Он отказался и очутился в сумасшедшем доме на освидетельствовании.

Учитель Евдоким Дрожжин, призванный в армию, отказался выполнять солдатские обязанности. «Считая всех людей братьями и признавая убийство и насилие самым большим грехом, противным совести и воле Бога, он отказался быть солдатом и носить оружие. Точно так же, признавая грехом отдавать свою волю во власть других людей, могущих потребовать от него дурных поступков, он отказался и от присяги». (Из книги «Жизнь и смерть Евдокима Никитича Дрожжина», написанной толстовцем Евгением Поповым). За нежелание готовиться к убийству других людей добровольный мученик Дрожжин год провел в одиночном заключении в Харькове, а потом пятнадцать месяцев в Воронежском дисциплинарном батальоне, где его изнуряли голодом, холодом и издевательствами. Там он заболел чахоткой, был признан негодным к военной службе, но не освобожден, а отправлен в тюрьму отбывать срок девять лет. В возрасте двадцати семи лет он умер в тюрьме от воспаления легких.

28

Насилие отвратительно, но именно из насилия состоит вся человеческая история, а вернее, ее официальная версия, принятая властями разных времен и стран и навязанная людям, которые вынуждены учить в школах и институтах бесконечный перечень захватов, оккупаций, аннексий и преступлений. Но если захват совершается под нашим флагом, то это подвиг. Если преступление совершается для укрепления власти, то оно – слава отечества. И в этом бреду и кровавом тумане мы живем веками.

1 марта 1881 года народовольцы взорвали Александра Второго. 8 марта Толстой начал писать письмо Александру Третьему. Писал в тетрадке, исписал тринадцать с половиной листов, вычеркивал и правил, мучился над письмом неделю. И это понятное мучение. Ну как сказать? Как объяснить дюжему, дюжинному, бородатому человеку тридцати шести лет, носящему мундиры, сапоги и ленты, воспитанному в уверенности, что власть его от Бога, привыкшему, что все ему кланяются и ловят каждое его слово, и смотрят на него преданным собачьим взглядом – как сказать ему, что убивать нельзя? И что сейчас, именно в эти дни мокрого, страшного марта, когда убили его отца, вся история Россия и даже человечества может сойти наконец со старого, извечного пути насилия и перейти на новый путь прощения и любви.

Это письмо нельзя читать спокойно, оно как ворот, который опустили в душу и крутят, наматывая на него нервы. Читаешь и видишь пятна от слез Толстого на бумаге, на тетрадке. Это не гладкое, по форме составленное послание царю, это боль и ужас от случившегося и еще больший ужас от того, что должно случиться. А должно случиться – убийство в наказание за убийство. Медленно, мучаясь и спотыкаясь, идет Толстой сквозь темный лес сознания, сквозь бред привычных аргументов, сквозь мертвенный холод рутины, которая требует ужаса за ужас и смерти за смерть.

А я, читающий это письмо, как бы поступил? Смог бы простить? Себе ответь – смог бы простить? А вы, читающий это письмо, почувствуйте всю тяжесть и весь невыносимый ужас того, что предлагает Толстой царю: простить убийц отца. Как можно их простить? Лев Николаевич, иди в суды, там, где сидят в клетках убийцы, террористы, и встань перед матерями тех, кого они убили, и запинающимся голосом говори им свое письмо и проси простить! Не сможешь? Но ведь Христос велел простить.

Архиепископ Иоанн Шаховской зло упрекает Толстого за его бесплотные, пустые, лишенные реальности фантазии. Просил бы царя заменить смертную казнь для шести народовольцев на пожизненную каторгу, на крепость, на одиночное заключение – был бы реалист. Но просить дать им денег и отослать в Америку? Это же полное отсутствие реальности в мыслях и словах! Так говорит иерарх церкви. Так же он сказал бы и Христу – тот тоже рутине зла, общему ходу вещей и привычке жизни противопоставил трудное, мучительное, невозможное.

«Как воск от лица огня, растает всякая революционная борьба перед Царем человеком, исполняющим закон Христа».

29

Толстой требовал от Александра Третьего небывалого. Никогда, ни до Толстого, ни после, власть не прощала убийц королей, императоров, президентов, высокопоставленных особ.

Генрих Третий, французский король, простил убившего его ударом ножа монаха Жака Клемана, но, во-первых, он простил его, умирая, а во-вторых, Клеман в это время уже был убит королевскими телохранителями. Прощение Генриха никак не повлияло на ход дел: убитого Клемана всё равно судили, тело его четвертовали и сожгли.

Леон Чолгаш, убивший президента США Маккинли, был казнен на электрическом стуле.

Павел Горгулов, убивший президента Франции Поля Думера, подал прошение о помиловании, но следующий президент Франции Альбер Лебрен его отклонил. Горгулов был казнен на гильотине.

Папа Иоанн Павел Второй посетил в камере и простил покушавшегося на него Мехмета Али Агджу, но это прощение никак не сказалось на судьбе турка, по крайней мере, в тот момент: Агджа как сидел, так и остался сидеть. Правда, позднее его освободили по просьбе Папы, но это было после двадцати лет заключения в итальянской тюрьме, за которым последовали годы в турецкой тюрьме. В конце концов Али Агджа сошел с ума. Вряд ли это можно считать всепрощением и торжеством любви.

И еще много примеров того же самого: за убийством или хотя бы покушением на главу власти следует виселица, гильотина, электрический стул, расстрел.

Так как мог дюжинный, ординарный, имевший хороший аппетит и носивший сапоги русский царь поступить иначе? Как он мог не просто заявить, что прощает убийц своего отца как человек и христианин, а встретиться с ними, простить их в глубине души и дать им денег, чтобы они уехали из России и начали новую жизнь в Америке? Такой христианский подвиг никто в истории не совершал. А ведь царь, судя по всему, колебался, но злая воля Победоносцева (доброй воли у Победоносцева никогда не было) овладела им. И не могла не овладеть: все его привычки, все, вложенное в него с детства, весь порядок его жизни так же, как все, совершавшееся сотни лет в России и во всех странах Земли, делали решение русского царя неизбежным. Отчаянным усилием вырваться из неизбежности поступков он не захотел, начать новую историю людей – да и возможна ли она, новая история людей? – не смог. Пятеро были повешены, а шестой, Гесе Гельфанд, не оказали врачебной помощи при родах, чтобы она умерла.

30

О русских царях Толстой говорил тоном, не оставлявшим сомнений в том, что он о них думает. Иногда он зажимал себя в кулак и загонял в подпол норовившие вырваться слова, но даже в этом случае все было ясно и ничего скрыть невозможно. В письме Александру Третьему, написанному в начале марта 1881 года, Толстой говорит тоном самоуничижения, умаляет себя, чтобы ни в коем случае адресату не показалось, что он поучает его в сознании своего умственного и нравственного превосходства, пытается говорить увещевающе – но отношения своего к царю скрыть не может, тон выдает. Не только из-за неуместности и дерзости просьбы о помиловании террористов Победоносцев отказался передавать письмо царю, но и из-за сдавленного, исполненного скрытой ненависти голоса, которым говорит Толстой. Письмо передали другие люди.

Этот тон Толстой побороть в себе никогда не мог. И не пытался? Нет, пытался до дрожи в руке, сжимавшей перо, до пота на лбу и красных пятен на лице, когда уничижал себя и склонялся перед царем в письме о террористах. Но там речь шла о жизни людей. В других письмах и статьях все иначе. В ранней записке о реформе армии, о которой мы уже говорили, поручик Толстой, впервые в жизни обращаясь к всесильному императору и самодержавному повелителю ста миллионов людей, говорит жестким тоном поучения и научения, в котором без труда угадывается осуждение. В записке о дворянском вопросе, которую он принялся писать в декабре 1858 года, тон его снова исполнен льда, а гнев по поводу речи Александра Второго ошпаривает: снова он отчитывает слабого, неразумного Романова, как приготовишку, не знающего, что говорит. Ложь царя, приписывающего себе заслуги дворянства, выводит Толстого из себя. «Ежели некоторые в порыве излишнего восторга, а другие, избрав великое дело поприщем подлой лести, умели убедить государя императора в том, что он 2-ой Петр и великий преобразователь России и что он обновляет Россию ит. д., то это совершенно напрасно, и ему надо поспешно разувериться; ибо он только ответил на требование дворянства, и не он, а дворянство подняло, развило и выработало мысль освобождения».

Написал и потом бросил написанное в печку. Сжег текст. Отчего? Точно не из страха, страха не испытывал. Скорее всего, от досады на себя самого, что, говоря о деле освобождения крестьян, не совладал с собой и взял жесткий высокомерный тон, хотя и завёрнутый в вежливость, но от этого не менее оскорбительный.

Проходя во время своих прогулок по Москве мимо Кремля, Толстой шапки не снимал, как было положено. Не снимал шапки перед царем, перед Кремлем, перед тем жестоким и подлым, что он символизировал, перед соборами, в которых короновали царей и православие сливалось с властью. Однажды за неснятую шапку его перед Спасской башней обругал прохожий. В другой раз пошёл смотреть на присягу солдат. «Их заставляли присягать перед знаменем… Попы в ризах пели с певчими в нарядных стихарях, носили иконы, били в бараб [аны] и играла музыка… Когда подходил к войскам, попы с образами пошли на меня. Я, чтоб не снимать шапки, пошел прочь от них».

«Мне стыдно бы было быть царем в таком государстве, где для моей безопасности нет другого средства, как ссылать в Сибирь тысячи и в том числе 16-летн [их] девушек». Эти слова Джорджа Кеннана он записал в дневник.

Но в 1895 году в своём письме к Николаю Второму, только что произнесшему слова о «бессмысленных мечтаниях», Толстой уже и не сдерживается. Хватит, тридцать лет сдерживались. В сторону летят обрывки и ошметки той всеобщей лжи, которая заставляет видеть в царе – или по крайней мере изображать, что видят – помазанника милостью Божьей и самодержца, стоящего над людьми. Он мордует царя на протяжении всего текста, то называя его «барчуком», то сравнивая с раскапризничавшимся ребенком. «И вот отворилась дверь, и вошел маленький молодой человек в мундире и начал говорить, глядя в шапку, которую он держал перед собой и в которой у него была написана та речь, которую он хотел сказать… Когда молодой царь дошел до того места речи, в котором он хотел выразить мысль о том, что он желает делать все по-своему и не хочет, чтобы никто не только руководил им, но даже не давал советов, чувствуя, вероятно, в глубине души, что и мысль эта дурная и что форма, в которой она выражена, неприлична, он смешался и, чтобы скрыть свой конфуз, стал кричать визгливым, озлобленным голосом».

31

Когда в июле 1901 года анархист Гаэтано Бреши застрелил итальянского короля Умберто Первого, расстреливавшего бастовавших рабочих и устроившего войны в Эфиопии и Сомали, Толстой написал статью, в которой не сказал ни слова осуждения в адрес анархиста. Только и сказал он про людей, стреляющих в королей и взрывающих царей, как это сделали Желябов и Перовская в России, которых он не смог спасти от петли, что убивать царей смысла нет, потому что на место убитого тут же встает новый. Когда в 1902 году Короленко посетил больного Толстого в роскошном замке графини Паниной в Гаспре и рассказал ему, как эсер Балмашов убил министра Сипягина, Толстой «закрыл глаза и несколько времени лежал задумавшись. Потом глаза опять раскрылись, взгляд сверкнул острым огоньком из-под нависших бровей, и он сказал:

– И все-таки не могу не сказать: это целесообразно».

Как же так, Лев Николаевич? А где же ваше ненасилие, любовь к ближнему, сопереживание коровам и зайцам и даже сочувствие мухе, попавшей в западню в пустой бутылке?

Целесообразно. Слово-то какое… не толстовское.

Зато тяжелые, сильные, осуждающие, клеймящие слова он сказал про власть, про королей, императоров, министров, которые во всех странах делают одно и то же: насилием и ложью принуждают людей повиноваться несправедливому порядку. Убивать их по одному смысла нет, надо изменить жизнь так, чтобы они стали ненужными и невозможными.

Как же это сделать? Никак этого не сделаешь одним махом, а только медленным поступательным движением, которое надо начинать с себя. «Всякому человеку в нашем мире для того, чтобы, не скажу начать добрую жизнь, но только начать хоть немного подвигаться к ней, надо прежде всего перестать вести злую жизнь, надо начать разрушать те условия злой жизни, в которой он находится». Но как же это трудно.

До какого буддистского спокойствия и равнодушия нужно дойти, чтобы при столкновении со злом не отвечать злом и даже в мыслях не желать зла. Возможно ли такое? Не противоречит ли это природе человека? Не есть ли зло или хотя бы способность отвечать злом на зло такое свойство человека, которое нельзя вытравить из него? Возможен ли сладкий и благодушный мир любви, где люди обмениваются улыбками, дарят друг другу цветы и делают для ближнего больше, чем для себя? Так могут жить праведники и святые, люди бесконечного добра и божественной любви, так любят нас наши бабушки и мамы, но может ли все человечество перевоспитать себя и стать святым?

Насилие едино и всеобще, вся жизнь состоит из насилия. Насилием и обманом богатые забирают деньги у бедных, насилием власть поддерживает и ограждает саму себя, насилием люди заставляют работать на себя других людей, насилием загоняют людей в армию и требуют от них совершать насилие, насилием во времена Толстого духоборов и молокан гнали в ссылку и в тюрьму, а в наше время насилие совершают против свидетелей Иеговы.

32

Заядлый охотник Толстой, травивший зайцев и лис сотнями, со временем стал сочувствовать зверью. Однажды, в поздние годы, видел в поле собаку, несущуюся за зайцем, и сочувствовал зайцу, и желал ему уйти. Мясо убитых животных есть он больше не мог, стал вегетарианцем. Вместо охоты ходил в лес по грибы, но мысль о ценности и святости всего живого все сильнее овладевала им. С подсказки сына Льва даже стал приравнивать сбор грибов к охоте. За три месяца до смерти он сказал одному мальчику-гимназисту, пригласившему его в дом переждать дождь, что «нехорошее это дело» и он не может вспоминать об охоте «без чувства стыда и мучительного раскаяния».

В то время наука считала, что вегетарианство вредит здоровью, так что Толстой шел против науки и даже готов был причинять ущерб самому себе, лишь бы не есть мясо убитых животных. Софью Андреевну это беспокоило. Толстой подозревал, что упрямая жена тайно подкидывает в варящийся для него суп мясо. В упрямстве они были равны друг другу.

Сютаев, проповедник из Тверской деревни Шевелино, к которому Толстой ездил в гости, обращаясь с лошадью, не использовал хлыста. Толстой, желая спасти животных от мучений, изучал китайскую систему земледелия, в которой труд животных не использовался – а его друг Евгений Попов пытался привить такую систему на русской почве и пропагандировал ее в брошюрах издательства «Посредник». Убивать животных, чтобы есть их, казалось Толстому отвратительной привычкой, хотя он сам долгие десятилетия своей жизни с аппетитом ел мертвечину и совсем не думал обо всем этом. Но, как всегда у Толстого, если он стал о чем-то думать, то думал напряженно, упорно и до конца. А конец тут был такой: не убивать. Никогда никого не убивать. Ни у кого не отнимать жизнь. Быть вегетарианцем.

Но он стал вегетарианцем не только потому, что ему было жалко бесчисленных коров, идущих на бифштексы, и бесчисленных куриц, идущих на бульон. Это было бы слишком частное решение, и это была бы слишком узкая для Толстого мысль. Толстой стал вегетарианцем, потому что последовательно и упорно опрощал себя, опускался из комфортной жизни с диванами, мягкими подушками, пирожными и дорогими сырами, из жизни, где «праздник, похороны, свадьба – это жранье», все ниже и ниже, в жизнь, где сон на деревянной лежанке, гардероб из фланелевой блузы и порток, а еда из хлеба и каши. Лепешки еще можно. Картошка тоже пойдет.

Толстой отбрасывал все привычное устройство человеческой жизни, все ее радости и приятности, в его время доступные людям высшего класса, то есть богатым, а в наше время ставшие доступными и для людей среднего достатка. И во времена Толстого, и сейчас в понимании и жизни многих людей вера и еда, нравственность и ресторан не мешают друг другу. Он называл такую жизнь «христианство с бифстексом». Христианство и нравственность, по мнению упрямого вегетарианца, не совмещаются с бифштексами, антрекотами, фуа-гра, орехами в шоколаде и жюльенами в сметане. Но и здесь, в этом, казалось бы, личном вопросе для каждого, что есть, Толстой не останавливался на себе, на своих привычках, на своем вегетарианстве и воздержании. Пророки Иудеи говорили для всего народа иудейского, а пророк Толстой поднимал свой голос так, чтобы его слушали и слышали все люди в мире.

И снова он шел до конца, что в этом случае значило – до бойни. Зрелища убийства свиньи, которое он однажды наблюдал с подводы ломового извозчика по пути из Москвы в Ясную Поляну, когда он слышал отчаянный визг свиньи и видел ее розовое, как человеческое, тело, ему было мало, он хотел увидеть убийство во всех его подробностях. В Туле тогда были построены новые, современные бойни, и крепкий старик с седой бородой, подпоясывавший серую блузу ремешком и закладывавший за ремешок четыре пальца, пошел на бойню. Его приятель пошел с ним, но на убийства смотреть заранее отказался: «Если там бьют, я не войду» – «Отчего же, я именно это-то и хочу видеть!? Если есть мясо, то ведь надо бить». Но в тот день забой уже закончился – мясники в залитых кровью фартуках показали ему каморы, где убивают скот, и он ощутил навязчивый запах клея и видел черную кровь в углублениях пола. Уважительные мясники все показали и рассказали знаменитому писателю. Для кого-то этого было бы достаточно, для Толстого нет. На следующий день он пришел снова, чтобы увидеть, как все происходит. И увидел.

Не ушел после того, как посмотрел забой первого вола, а посмотрел и второго, и третьего, и четвертого, и приметил все жуткие подробности, и узнал, куда измазанный мальчик носит на голове тазы крови, а потом сменил точку наблюдения и смотрел, как загоняют волов и быков в камору, к мяснику, под длинный нож. Этого хватит? Нет, не хватит. Потом пошел смотреть, как убивают смирных баранов, режут их, не переставая курить и говорить о чем-то своем, к бойне и убийству не имеющем отношения.

«И, смотришь, нежная утонченная барыня будет пожирать трупы этих животных…»

«Нельзя притворяться, что мы не знаем этого. Мы не страусы и не можем верить тому, что если мы не будем смотреть, то не будет того, чего мы не хотим видеть. Тем более этого нельзя, когда мы не хотим видеть того самого, что мы хотим есть».

33

Софья Андреевна не могла понять, зачем ее муж тратит столько времени и сил на сочинение того, что она неодобрительно называла «задорными статьями», и на исследование догматического богословия – ведь книгу об этом предмете прочтут немногие его последователи. А если бы, как прежде, писал романы, то их читали бы все. Эти все, читающие романы мужа, очень нравились Софье Андреевне, ей было приятно и лестно, что их читали все ее знакомые, весь высший свет и сам царь. Все-таки она была дама, у неё была муфта и черепаховый лорнет, и высший свет был ей небезразличен. Толстой в ответ говорил, что да, он нравился им, пока писал романы, а как начал писать о правде и лжи, о церкви и вере, о богатых и бедных, так сразу перестал нравиться. Это доказывало ему, что он на правильном пути.

Еще бы не перестал нравиться, говоря такое. «И я понял, наконец, что всё это вероучение, то, в котором мне казалось тогда, что выражается вера народа, что всё это не только ложь, но сложившийся веками обман людей неверующих, имеющий определенную и низменную цель».

Эта низменная цель – сохранение такого порядка жизни, при котором богатые угнетают бедных, а власть принадлежит богатым.

Он исследовал богословие, потому что ему надо было пройти сквозь вековые наслоения объяснений, трактований, выдумок, преданий и прямой лжи, которыми церковь заслонила от людей начальное учение Христа, желая сделать его удобным для власти и богатых. Этот нелегкий, кропотливый труд расчистки и очистки он делал для себя – хотел понять слово Христово в незамутненном виде – и для всего человечества, уведенного церковью на ложные пути. Не желая принимать на веру перевод Евангелий, подозревая церковь в обмане и подлоге, желая прорваться к изначальному слову, он со своей фирменной, толстовской основательностью прочитал все катехизисы, восточных отцов церкви, Дамаскина и Макария, и даже брал уроки древнееврейского у московского раввина Минора. Он читал Евангелия, не выключая мозг, не отключая здравый смысл – и тогда из глубины времени ему начинала сиять другая вера.

В Евангелиях мы находим много такого, что противоречит общепринятому христианству. Каждый может поступить, как поступил Толстой – прочитать Евангелия с открытыми глазами. Узнаете удивительные вещи.

Христос не знает компромиссов. Он говорит твердо и точно. С тех пор, как он сказал, то, что хотел сказать, церковь сделала все, чтобы затемнить смысл его слов всевозможными трактовками, объяснениями, толкованиями. Он говорил просто и ясно, так, чтобы его понимали простые люди Иудеи, неужели его слова оказываются сложными и непонятными для современных горожан, закончивших университеты? Христос призывал следовать за ним, а не толковать его слова в сторону смягчения и в пользу власть имущих.

И все это не ново и давно известно.

Ходить в церковь, чтобы молиться там с другими людьми, не надо. Христос говорит, что молиться надо в одиночестве в закрытой комнате (Мф, 6, 6).

У следующего за Христом не должно быть семьи (Мф, 10, 35, 36, 37 – 12, 47—50).

Жизнь вечную получит тот, кто оставил семью, родственников, землю (Мф 19—29).

Христос запрещает развод (Мф 19 1—12, 5—32) (Мк 10 5—9).

Преданный Богу не должен иметь отношений с женщиной (Мф 19—12).

Сын Человеческий не имеет дома (Мф 8—20).

Прежде чем следовать за Христом, нужно продать собственность и раздать деньги нищим (Мф 19—21).

Взявшие меч мечом погибнут. Это – об армии (Мф 26:52).

Ученики Христа (те, кто несут его слово) не должны иметь ничего, кроме посоха, обуваться в простую обувь, не иметь двух одежд (Мк 6 8—9).

Иудеи – дети Христа, а остальные псы. Детям еда, остальным крохи под столом (Мк 7—26).

Иисус – равви, раввин (Мк 9—5). А вы думали, он кто?

Кто соблазнит верующего в Христа, тому лучше, чтобы его с жерновом на шее бросили в море. Прямо относится к всевозможным толкователям и замутнителям слов Христа (Мк 9—42).

Членовредительство обязательно! (Мк 9 43—48).

Удобнее верблюду пройти через угольное ушко, нежели богатому войти в Царство Божие (Мк 10—25). Но мало этого – даже надеющемуся на богатство трудно войти в Царство Божие (Мк 10—24).

Первая из всех заповедей начинается со слов: «Слушай, Израиль!» К Израилю, значит, она и обращена, так же, как и другие заповеди (Мк 12—29). Тимофей Бондарев стал Давидом Абрамовичем, чтобы быть среди тех, к кому обращается Бог.

Многие придут под именем Моим и будут говорить, что это я; и многих прельстят (Мк 13—6). Это и есть предвидение истории человечества.

Христос остановился в доме прокаженного (Мк 14:3). Где должны останавливаться те, кто говорят от Его имени? Во дворцах? В отелях?

Алчущих исполнил благ, и богатящихся отпустил ни с чем (Лк 1—53).

На вопрос народа: «что же делать?» Иоанн Креститель говорит: у кого две одежды, тот дай неимущему, и у кого есть пища, делай то же (Лк 3—11). А больше ничего и не надо делать. Повсеместное следование этому совету изменит все.

Всякому, просящему у тебя, давай, и от взявшего твое не требуй назад (Лк 6—30). В свете этих слов следует переписать уголовный кодекс и экономическое право. Законы в христианской стране не могут противоречить словам Христа.

И если взаймы даете тем, от которых надеетесь получить обратно, какая вам за то благодарность? ибо и грешники дают взаймы грешникам, чтобы получить обратно столько же (Лк 6—34).

И какие после Лк 6—30 и Лк 6—34 могут быть банки? Банки не совместимы с христианством. Их не может быть.

Что зовете меня: Господи! Господи! – и не делаете того, что Я говорю? (Лк 6—46).

И сказал им Иисус в ответ: пойдите, скажите Иоанну, что вы видели и слышали: слепые прозревают, хромые ходят, прокаженные очищаются, глухие слышат, мертвые воскресают, нищие благовествуют (Лк 7—22). Это и есть, для чего нужна церковь.

И послал их проповедовать Царство Божие и исцелять больных (Лк 9—2). Больше ничего своим ученикам не поручал. Больше ничего и не должна делать церковь.

При сем Иоанн сказал: Наставник! мы видели человека, именем Твоим изгоняющего бесов, и запретили ему, потому что он не ходит с нами.

Иисус сказал ему: не запрещайте, ибо кто не против вас, тот за вас (Лк 9—49, 50). Так ли поступает церковь с так называемыми сектами? Христос велел не запрещать, а они запрещают, угнетают, преследуют.

Огонь пришел Я низвести на землю, и как желал бы, чтобы он уже возгорелся! (Лк12—49).

Если кто приходит ко Мне и не возненавидит отца своего и матери, и жены и детей, и братьев и сестер, а притом и самой жизни своей, тот не может быть Моим учеником (Лк 14—26).

Продавайте имения ваши и давайте милостыню (Лк 12—33).

Добавим сюда из Деяний апостолов:

Все же верующие были вместе и имели все общее.

И продавали имения и всякую собственность, и разделяли всем, смотря по нужде каждого (Деяния 2—44,45).

У множества же уверовавших было одно сердце и одна душа; и никто ничего из имения своего не называл своим, но все у них было общее (Деяния 4—32).

34

Как все это можно соблюдать? Не иметь ни дома, ни жены, ни собственности, а если собственность появится, тут же продать или раздать ее; ненавидеть мать и отца и других родственников и как можно скорее порвать с ними; не только не иметь богатства, но и не надеяться на него, а иметь одну пару обуви и одну одежду и, не имея никаких денег, ходить по миру и проповедовать и лечить людей. А больше ничего не делать, если считаешь себя учеником и последователем Христа. Нет, так жить невозможно, эти требования слишком трудны и невыполнимы для нас.

Но Христос же это сказал? Это велел?

Что же это за мир такой – в огне, и по нему ходят туда-сюда калеки – кто без глаза, кто без руки и ноги – потому что если соблазн неизбежен, то членовредительство обязательно!

Так невозможно жить, когда вся жизнь вокруг нас устроена на началах, противоречащих Христу. Но если жизнь построить на началах, проистекающих из Христа и согласных с ним – то, может быть, и жить по его словам было бы возможно?

Смягчали христианство, чтобы сделать его доступным для как можно большего количества людей, приспосабливали его для разных народов и потому вырвали его из иудаизма, частью которого оно является, делали его подпоркой для властей всякого рода, для константинопольских императоров, для русских царей – и в результате получили кашу догм, объяснений, уклонений, исключений. И, облепленные этой кашей, стоим и удивляемся: что же Он такое говорил и как же можно все это исполнить? Или, наоборот, совсем не удивляемся, принимая жизнь, противоречащую Христу, за христианство.

35

Тимофей Бондарев принадлежал к субботникам, или иудействующим – людям, которых можно назвать иудеями не по происхождению, а по выбору. Они верили в Бога, а в божественность Христа не верили. Для них он был одним из иудейских пророков. Как образовалось религиозное течение русских людей, делавших обрезание, соблюдавших еврейские праздники и ставивших Ветхий Завет выше Нового, никому не известно. Но было их много тысяч по всей России, были целые села иудействующих, например, Ильинка в Воронежской области, во времена СССР в полном составе жителей выехавшая в Израиль. В Иудино, куда сослали Бондарева, жили сосланные туда иудействующие, субботники, караимы и просто евреи. В деревне была синагога.

У субботников нет основоположника и великого учителя, открывшего им истину. Своим умом эти люди доходили до той простой мысли, что Бог иудейский и есть Бог всех людей, что избранный народ один, что сказка о том, что Христос вознесся, придумана теми, кто задумал увести людей от подлинного Бога. Обожествление человека – грех.

Лев Толстой тоже не верил в то, что Христос Бог, а считал Христа последним великим иудейским пророком, давшим заветы не только Израилю, но всему миру. Христа Толстой полагал человеком, а тех, кто подменял и заслонял Бога, ставя на его место Христа, Толстой называл кощунниками.

Они потому и переписывались – из Москвы в Минусинск письма тогда шли двадцать дней, сейчас вряд ли дойдут быстрее – что чувствовали духовную близость. В их письмах тепло и даже нежность. Иудействующий Бондарев и отпавший от православия Толстой – двое никогда не встречавшихся людей – обрели друг в друге то, чего не могли обрести в близких. Бондарев жил, как он сам выражался, среди бараньих рож, Толстой с годами все более чувствовал себя чужим в собственной семье. Оба были отщепенцы, их книги были под запретом. Один был граф, богач, жил в собственном доме и поместье, другой нищий самоучка, зимой живший на заимке со скотом, просивший прислать ему книги и щепетильно добавлявший каждый раз, что деньги за книги Толстому вернет.

Бондарев пострадал за веру и убеждения, а Толстой, как не мечтал о том же, но пострадать не смог. Вокруг него хватали, сажали, ссылали его последователей, у староверов, за которых он вступался, отнимали детей, а его не трогали. Князя Хилкова, толстовца, раздавшего землю крестьянам и проповедовавшего им жизнь без церкви и власти, сослали в Закавказье, а Толстого не трогали. Софья Андреевна, боясь, что ее упрямый муж допишется до каторги, наводила в верхах справки, не собираются ли его посадить. Нет, не собираются, графиня, Вам тревожиться совершенно не из-за чего. У нее облегчение, у него тяжелое настроение, мрачность. «Видно, я еще того не заслужил, чтобы пострадать за Божье дело, а до сих пор все хлещут по оглоблям, а по лошади не попадают или не хотят».

36

«Текущие глобальные тенденции в ситуации с детской смертностью показывают, что с 2017 по 2030 годы в мире умрут около 60 миллионов детей в возрасте до пяти лет, половину из них составят новорожденные.

Об этом говорится в свежем докладе Детского фонда ООН (ЮНИСЕФ).

По информации исследователей, в 2016 году на планете ежедневно умирали около 15 тысяч детей, не достигших пятилетнего возраста; 46% из них (7 тысяч детей) умерли в первые 28 дней своей жизни.

В докладе отмечается, что в 2016-м был зафиксирован самый низкий уровень детской смертности – 5,6 млн умерших в возрасте до пяти лет (к примеру, в 2000 году скончались около 9,9 млн маленьких детей).

В то же время в ЮНИСЕФ подчеркивают, что за последние 16 лет доля новорожденных среди умерших детей увеличилась с 41% до 46%».

Такое сообщение и ему подобные не получают почетных мест на лентах новостей, а если и попадают туда, то никогда не выделяются большими буквами и быстро уносятся в цифровое небытие. Приходят новые сообщения, и через пять минут об этом никто не помнит.

Цифры трудно запомнить. Глобальные проблемы не волнуют так, как ДТП или скандал. Поэтому приходится остановиться и повторить, заставляя мозг понять, что написано.

Десять миллионов детей умерли в один год.

Какая слеза ребенка? Десять миллионов детей умерли – никто и внимания не обратил.

Одного этого достаточно, чтобы понять, что, в то время, как мы щекочем себе нервы триллерами и зачитываемся перед сном страшилкам Кинга, в нашем человейнике происходят настоящие, неподдельные ужасы, на которые мы не обращаем внимания. А если и обратим, то тут же зевнем: «Плохо дело… А что я могу поделать?» Ни у меня, ни у вас нет ни сил, ни желания терзать себя из-за десяти миллионов статистических детей, особенно когда сам еле жив после работы.

А у Толстого голодные крестьянские дети не выходили из памяти, из сознания, из души. Мы уже знаем его исключительное упорство мысли. Эти дети в нем были всегда, все время, каждый час, и он думал о них и не знал, что надо сделать, чтобы спасти их, но делать было что-то надо, надо, надо. И сейчас надо.

37

В девятой главе статьи «Так что же нам делать» Толстой рассказывает о двенадцатилетнем мальчике Сереже, который жил у сапожника, сапожника посадили в острог, и мальчик остался без крыши над головой. Толстой решил спасти умного, бойкого мальчика. «Я взял мальчика к себе и поместил его на кухне. Нельзя же было вшивого мальчика из вертепа разврата взять к своим детям. Я и за то, что он стеснял не меня, а нашу прислугу на кухне, и за то, что кормил его тоже не я, а наша кухарка, и за то, что я отдал ему какие-то обноски надеть, считал себя очень добрым и хорошим. Мальчик пробыл с неделю. В эту неделю я раза два, проходя мимо него, сказал ему несколько слов и во время прогулки зашел к знакомому сапожнику, предлагая ему мальчика в ученики. Один мужик, гостивший у меня, звал его в деревню, в работники, в семью; мальчик отказался и через неделю исчез. Я пошел в Ржанов дом справиться о нем. Он вернулся туда, и в то время, как я приходил, его дома не было. Он второй день уже ходил на Пресненские пруды, где нанимался по 30 копеек в день в процессию каких-то дикарей, в костюмах водивших слона. Там представлялось что-то для публики. Я заходил и другой раз, но он, очевидно, избегал меня. Если бы я вдумался тогда в жизнь этого мальчика и в свою, я бы понял, что мальчик испорчен тем, что он узнал возможность веселой жизни без труда, что он отвык работать. И я, чтобы облагодетельствовать и исправить его, взял его в свой дом, где он видел что же? Моих детей и старше его, и моложе, и ровесников, которые никогда ничего для себя не только не работали, но всеми средствами доставляли работу другим: пачкали, портили все вокруг себя, объедались жирным, вкусным и сладким, били посуду, проливали и бросали собакам такую пищу, которая для этого мальчика представлялась лакомством. Если я из вертепа взял его и привел в хорошее место, то он и должен был усвоить те взгляды, которые существуют на жизнь в хорошем месте; и по этим взглядам он понял, что в хорошем месте надо так жить, чтобы ничего не работать, а есть, пить сладко и жить весело. Правда, он не знал того, что дети мои несут тяжелые труды для изучения исключений латинской и греческой грамматики, и не мог бы понять цели этих трудов. Но нельзя не видеть, что если бы он понял это, то воздействие на него примера моих детей было бы еще сильнее. Он понял бы тогда, что мои дети воспитываются так, чтобы, ничего не работая теперь, быть в состоянии и впредь, пользуясь своим дипломом, работать как можно меньше и пользоваться благами жизни как можно больше. Он и понял это и не пошел к мужику убирать скотину и есть с ним картошки с квасом, а пошел в зоологический сад в костюме дикого водить слона за 30 копеек».

Приближают ли нас эти рассуждения к ответу на вопрос, как сделать так, чтобы в мире не было голодающих детей и чтобы десять миллионов детей в год не умирали от голода? Нет, не приближают, так же как и другие его рассуждения о том, что мы должны работать руками, например, тачать сапоги, и работать не земле. Эти слова, произнесенные больше ста лет назад, не открывают нам тайну преобразования мира, и мир по-прежнему остается таким, каким был, то есть запутанным, глухим, несправедливым, лживым и жестоким. Слова действуют не на мир, а на нас. Толстой словно берет нас за плечи и с силой поворачивает к грязи и жути Ржанова дома в Проточном переулке. Он заставляет нас думать о мальчике Сереже и тем самым о самих себе. И мысли эти почему-то внушают нам мучительное беспокойство.

38

«Скажите мне, как, почему и откуда вся плодородная земля, луга, леса, рыбные реки и озера по всей Россеи – помещицкая собственность? Заслужили ли они ее или купили? Или нагло отняли? Или коварно присвоили? Кто, когда и на каких правилах отдал им ее? Уже одной ногой наступила вселенная вся на порог голодной смерти за недостатком земли, а ее и ныне продают миллионерам навечно. Вам это все известно, именем Бога правды прошу и умоляю Вас, напишите мне об этом ясно. Да до какой же степени возненавидело и омерзило правительство наш низкий класс, если бы можно было, то оно и солнце закрыло от нас, а на себя сияние его обратило, и воды все у нас осушило, словом, приказало бы земле, чтобы она нас всех живых пожрала. Это все верно видно из отнятой у нас земли и из прикрытия сказанного закона», – из письма Тимофея Бондарева Льву Толстому.

Вот так неизданный, так и не дошедший до читателя Бондарев, мыча и рыча, вздымая руки к небу и ударяя лбом о стену, продолжает свои попытки прорваться. Странные они собеседники, признанный всем миром Толстой и не признанный деревней Иудино и городом Минусинском Бондарев. Странной болью – не эхом боли, а живой, сегодняшней болью звучат его слова. И что-то они нам напоминают. Ах, да, мы ведь читали не раз о том, что власти в России, сидящей на газе и нефти, мы не нужны в количестве ста сорока миллионов человек, потому что от нас беспокойство и убыток. Чего-то хотим, ноем, бубним, клянчим пенсии, а платить пенсии для владельцев страны чистый убыток. Люди не нужны, а приходится содержать для них больницы. Хватило бы двадцати миллионов, что бы обслуживать трубу ну и там чтоб работали шофёрами и официантами. Это – перевод Тимофея Бондарева на современный язык.

Толстого Бондарев великодушно прощал, потому что Толстой ходил работать в поле. А больше никого не прощал. Бондарев и Христа упрекал за то, что много всего сказал о разном, но ни разу не сказал против рабства. И оттого, что Христос ни разу не сказал против рабства, в России люди триста лет были в рабстве. А сейчас они не в рабстве?

Прямое, непосредственное рабство отменили в 1861 году (могли много раньше, но не хотели – с рабами жить удобно), но косвенное рабство осталось и по сей день. «Уничтожили рабов – бумаги на владение рабами, но все-таки не только меняли каждый день белье, делали ванны, ездили в экипаж [ах], обедали 5 кушаний, живем в 10 комнатах и т. п., – всё вещи, к [оторых] нельзя делать без рабов». То есть отменили рабство на бумаге, но не отменили порядок жизни, который не может существовать без рабства.

Рабство развратило страну снизу доверху. Внизу сгорбленные спины, испитые лица, нищета, грубость, размагниченные, потерявшие добро и зло мозги. Вверху спрыснутые туалетной водой гвардейцы, получавшие тысячи рабов в награду за то, что хорошо поработали в постели императрицы, суховатые немцы, награждённые деньгами и лентами за беспорочную службу царю и абсурду, игривые великие князья, спекулировавшие землёй, тренер по дзюдо, награждённый миллиардом с барского плеча, ветеран ГБ, получивший за беспорочную близость к телу нефтяную отрасль и приданных ей людишек во владение – что изменилось?

Когда Толстой шил галоши и писал статьи против несправедливости, великий князь Николай Николаевич младший устраивал попойки в обществе поощрения борзых собак. Когда работающим пенсионерам не индексирует пенсии, неработающим миллиардерам индексируют дивиденды.

И что? Разве мы ответили на вопросы несчастного, отданного в солдаты, сосланного в Сибирь чудака, рассылавшего в канцелярии и присутствия нашей безграничной в своей глухоте и тупости власти переписанные от руки проповеди, в которых он снова и снова говорил об открытом им первородном законе? Ушли ли эти вопросы сами собой, как уходят вопросы прошлого? Нет, ничего подобного, все это живо, и ответы русской историей до сих пор не даны.

39

Продавщица, полная женщина с оплывшим лицом, стоит за прилавком магазина здоровой, органической пищи с открытия до закрытия, то есть с девяти утра до десяти вечера. На светлых волосах чёрная пилотка работника, выданная магазином. На спине зеленой куртки написано «Обращайтесь за советом». Женщина она добродушная и с чувством юмора, шутит с покупателями, заговаривает с ними, но если вечером остаётся за прилавком одна, то лицо ее меняется разительно. Ничего приятного и добродушного в нем больше нет, а есть устало опущенные веки, складки у рта и тяжелое, угрюмое выражение.

«Когда же у вас выходной? – А вот на прошлой неделе был!» Все-таки улыбается. Узкие глаза болезненно заплыли. Она из Ельни, в Москву приехала зарабатывать себе пенсию. «Мне хотя бы пенсию в пятнадцать тысяч заработать». Предел мечтаний. А магазин хороший, в других нет кухни и туалета и стоять приходится на сквозняке, дует из дверей.

Другая продавщица пишет в фейсбуке: «График был согласован с 11.00 до 23.00. Я приходила в 11.00, а администратор жалуется что надо было в 10.40, ибо 20 минут на переодевание не оплачивается по трудовому законодательству, и после окончания смены в 23.00 я могу переодеваться хоть час и это тоже не оплачивается. Напоминаю, должностных инструкций мне не выдавали и не предупреждали. Более того, та же администратор делает мне замечание, что ближе в 18.00 мне не желательно посещать туалет, мол, вечер – это пик продаж. Мало того, что на новой должности у меня 12 часов на ногах, стульев не предусмотрено, так на обед-ужин и походы в туалет я должна укладываться в 1 час. Доходило до смешного, у нас раньше еще одна администраторша стояла у туалета и ставила секундомер, когда сотрудник посещал туалет».

Таксист, пожилой мужик, отец семьи, дед двух внуков, владелец дома в городке в трехстах километрах от Москвы. Но там для него нет работы, и он на своём старом японской авто с правым рулем заезжает на все лето в Москву. Земляки помогли, пристроили в мафию, которая держит парковочные места на стоянке у Белорусского вокзала. Там он берет пассажиров. Возит весь день, отлично выучил Москву, по ночам спит в машине. Умывается иногда во дворе, там есть кран с водой для дворника, но можно и на вокзале в туалете. И так он живет в машине все лето и осень, слушает радио и поддерживает Путина.

Кассирша в «Дикси», сама из-под Тамбова. Там у неё дочь и внук. Как выходной, едет ночным поездом в Тамбов, у вокзала у неё припаркована машина «Хэнде Солярис», оставшаяся от прошлой жизни, когда она была начальником в фирме. Любит свою машину, жалеет ее. Ночью по бездорожью едет на машине домой. Фирмы давно нет, обанкротилась и закрылась, женщине чуть за пятьдесят, в этом возрасте не берут на работу. Это она хорошо знает на собственном опыте. Поэтому дорожит местом. Место хорошее. Чем хорошее? Окна в магазине большие, много света. Это не в подвале сидеть. Живет на московских выселках в Выхино и через весь город ездит работать на кассу.

Мужик, зовут Сергей, весь перекошенный, стоит, опираясь на палку, у метро и тихо говорит: «Покормите меня, пожалуйста. Не на водку прошу!» Идем к близкому «Макдональдсу», он ковыляет, тащит правую ногу, хромает на нее глубоко. «Что у тебя с ногой? – Перелом шейки бедра. У меня третья группа. – Пенсию тебе платят по инвалидности? – 8 600, – ухмыляется щербатым ртом. – А где ты работал? – Завод по производству лапши Роллтон». На электронном табло в «Макдональдсе» заказывает умело, пальцем по картинкам водит быстро, видно, что ест тут не первый раз.

Другой мужик, зовут Никита, работает грузчиком на Казанском вокзале. Работает тридцать семь часов подряд, а иначе нельзя, уволят и тут же возьмут другого. Не пьёт и не курит, хотя другие грузчики и курят, и пьют. Бывает, что надо разгружать срочно, тогда они не обедают, пока не разгрузят. Когда между прибытием грузов пауза, идут в специальное помещение, где зимой можно погреться, там духота, нары и грязь. Почти все, что он зарабатывает, отсылает домой семье. Сам не московский.

Стали бы они по свободной воле стоять за прилавком по двенадцать часов в сутки на уставших, ноющих ногах, и мыкаться в свои уже не очень молодые годы в чужом городе, и ездить плацкартой на ночных поездах к дочери и внуку, и таскать на себе тюки весом восемьдесят килограмм? Да кто же по свободной воле стал бы делать все это и многое другое – стоять на улице в костюме зайки с хвостом и раздавать прохожим листовки цветочной базы, и, уйдя на пенсию, работать гардеробщиком в пиццерии, и на шоссе, на бензоколонке, заправлять машины, говорить: «Счастливого пути!» и принимать в ладонь мелочь, если дадут. Двести лет назад рабство держалось полицейским и военным насилием, теперь оно держится экономическим принуждением. Но это все то же рабство и тот же подневольный труд, который какой-нибудь умный профессор Высшей Школы Экономики, конечно же, объяснит рыночными условиями, уровнем развития и прочим, и прочим.

Худой, истощенный Никита – из статьи Толстого «Рабство нашего времени», написанной в 1900 году. А остальные – сегодняшние, из нашей жизни.

40

Толстой не верил в воскресение Христа. «Выдумка эта есть в Магомете и Павле. Ее нет у Христа. На него наклепали ее. Да из него и не сделалось бы религии, если бы не выдумка воскресения, а главный выдумщик Павел». Но, не веря в воскресение Христа, как он тогда мог верить в собственную жизнь после смерти? Смерть тревожила и пугала его, стояла над его плечом, всегда была где-то рядом. Может быть, он каждый день о ней думал, думал о ней часто и много – это точно.

Он ее боялся как темноты без единой частицы света, в которую провалишься без следа со всеми своими многочисленными томами, трудами, мыслями, чувствами, провалишься весь, без остатка – и нет тебя. Вот только что был здесь, горел свет в комнате, чуть коптила старая уютная керосиновая лампа, в окнах шуршали деревья любимого сада, на стол в зале ставили самовар, входили люди, говорили люди – и вдруг раз, и все кончилось, и ничего нет. А что есть? Есть только ровная черная тьма без волны и движения. Тело твое лежит на столе в деревянном ящике, но это больше не ты, это кукла с бородой, а тебя – больше нет.

И не будет никогда.

Во что, в конце концов, он верил, этот граф, собственноручно выносивший свой горшок из спальни, этот упрямый Толстой, косивший для бедных вдов и писавший осуждающие письма императорам, этот великий человек, внесший смятение в человечество? В чем была его вера? В том, что надо любить и творить жизнь, в том, что блаженство достигается деланием блаженства, в том, что Бог есть, но он не Христос. Толстой свою веру положил против старой православной веры и сказал людям: «Выбирайте!» Но как же трудна вера без воскресения.

Простые люди привлекали его в том числе и тем, что умирали твердо и спокойно. В себе он такой твердости и такого спокойствия не знал. И деревенским мужикам он завидовал поэтому тоже. «А мужики-то, мужики, как умирают», – сказал он за три дня до смерти и заплакал. А звери, а птицы? И им дано принятие смерти, а вот ему, которого все считали мудрецом, написавшим множество умных книг, учившим людей, ему спокойно принять смерть было не дано. Он много думал о ней, часто говорил, часто писал, страдал, волновался. Готовился, но не сумел приготовиться. А можно ли приготовиться?

Хорошо мудрым философом, знающим Будду, рассуждать, что «…болезнь и самая смерть плотская – такие же блага, как и здоровье и жизнь плотская, если они не нарушают спокойствия духа и веры в Бога» (письмо к Бондареву 4 августа 1887). Смерть – благо? Так иногда ему казалось, когда он особенно упорно настраивал себя. Но из шаткой секунды умиротворения и покоя он тут же снова сваливался в страдание и сомнение. Мог ли он так блаженно думать о смерти в Астапово, лежа на чужой кровати, то забываясь, то снова возвращаясь в этот странный, резкий, качающийся, отбрасывающий тени и так и не разгаданный им мир?

Толстой верил в то, что в человеке есть Божеская часть и животная. Божеская перейдет в новую жизнь, там воплотится, чтобы снова делать добро, потом опять перейдет в новую жизнь и там тоже станет творить добро. Этот переход жизни в жизнь с творением все нового и нового добра и есть приближение к Богу и путь к нему. Звучит сильно, логично и правильно, как все у Толстого, но одно дело написать это в 1896 году, когда тебе хоть и 69 лет, но ты крепок, в хорошем настроении и о смерти рассуждаешь как о возможности, а другое дело думать о смерти в 1910 году, с горящим лбом, с температурой, с воспаленными легкими, то впадая в забытье, то выходя из него и видя вокруг себя чужую комнату, чужие вещи. Что он думал в Астапово, в комнате начальника станции Ивана Ивановича Озолина? Он страдал там, и не только от жара и слабости тела. Какие в нем были мысли о том, куда он переходит, какие сомнения? Мы этого не узнаем никогда.

Бондарев из своего Иудина однажды предложил ему странную вещь – союз после смерти. Какие только архаичные или, наоборот, футуристические мысли не приходили в голову старику Бондареву, который частью своего сознания пребывал в древней Иудее среди пророков. «Как мы оба близки к гробу, потому давай условимся между собой так. Если ты будешь в блаженном месте на том свете, а я в худом, то потребляй все меры, чтобы выручить меня оттуда. Если же я в блаженном, а ты в худом, тогда я буду умолять Бога тебе даровать блаженную жизнь со мной. Если же не будет на то возможности, тогда я пойду к тебе в худое место, то есть жить вместе и умереть вместе, на суд к Богу идти вместе и в определенное место идти вместе. Я твердо надеюсь и крепко уповаю на то, что как мы здесь условимся, так и там будет. И еще не смотреть тогда на виновности друг друга и пороки, а смотреть на одни добродетели и заслуги. Согласен ли ты, Л. Н., со всем этим? Если согласен, то дай же мне хотя заочно в том руку, я ее крепко пожму в знак ни в этой жизни, ни в будущем веке непременного условия, как выше сказано. Вот чего я приношу, Л.Н., за твою признательность ко мне» (Бондарев, письмо Толстому 30 марта 1896).

41

Смерть была близка Толстому, потому что все время была рядом с ним. Он жил в ее присутствии. Она постоянно появлялась иногда с предупреждением, иногда без, и работала свою работу на его глазах, а его характер был такой, что он не отводил глаз и внимательно вглядывался во все, что происходило. Вглядывался и думал.

Понятно, что медицина была на другом уровне, но даже с учётом тогдашних условий потрясает скопление смерти вокруг Толстого. Родителей его она забрала быстро, смерти матери он не мог помнить, а отец умер, когда ему было девять лет. Затем последовали братья Дмитрий и Николай, которые умерли, когда ему было около тридцати; и третий брат, Сергей, тоже умер, но позже, когда Толстому было около восьмидесяти. Так это обстоит с его родителями и братьями, но помимо них, смерть захватывала его детей, которых при его жизни умерло шестеро. И его друзей тоже.

Когда умирал брат Дмитрий, Толстой приезжал к нему и видел его большое, длинное, страшно исхудавшее тело и лихорадочно блестящие глаза. Когда умирал брат Николай, Толстой, как он сам писал, два месяца каждый день и час следил за его состоянием. Братья умирали не по соседству, Дмитрий в Орле, Николай в Йере близ Ниццы. Но дети Толстого умирали так близко от него, что ближе некуда – в его доме, на его глазах. Сын Ваня, любимый мальчик семьи, умирал в Хамовниках; когда он заболел, Толстой записал в дневнике, что думает, что он умрет. Нет в этой записи ужаса перед смертью, какой испытываем все мы, а есть странное, размышляющее спокойствие, которое можно попробовать объяснить смирением и параличом чувств того, у кого умирает уже четвертый ребенок.

Больной Ванечка хотел успеть умереть, пока ему не исполнилось семь лет, потому что Софья Андреевна сказала ему, что дети, умирающие до семи лет, становятся ангелами. Брат его Алёша стал ангелом, и он тоже хотел.

Отчаяние пришло к Толстому после похорон, когда он плакал, сидя в столовой на диване. Переставал плакать, всхлипывая, уходил, потом возвращался, опять рыдал. «В первый раз в жизни я чувствую безвыходность». А ему было шестьдесят шесть лет.

Дочь Маша, любимая его дочь Маша, «худенькая, симпатичная, легкая, идейная Маша», (Софья Андреевна, дневник), «вечная заступница за всех обиженных и несчастных» (Илья Толстой, мемуары), умирала в возрасте тридцати пяти лет от воспаления лёгких, и он видел ее смерть с начала и до конца, от зарождения болезни и первых болей в плече до бессознательного состояния и ставшего вдруг важным и серьезным лица, когда его дочь лежала, опираясь на подбитые под спину подушки. Последние пятнадцать минут ее жизни он держал ее за руку.

Что можно сделать со смертью? Примириться с ней? Переработать ее в себе в какие-то мысли, впечатления? Помня, все-таки забыть, свести края раны, заклеить пластырем ежедневных впечатлений и закрыть таким образом собственную боль от самого себя – и жить дальше, как можешь и умеешь? Никто не знает, как это было у Толстого. Но смерть Маши он точно не смог пережить, переработать, объяснить, закрыть. Лёжа на кровати в комнате на станции Астапово, он, уже сам будучи в предсмертном полубессознательном состоянии, увидел входящую в дверь переписчицу Веру Феокритову и резко сел, вытянув обе руки вперёд: «Маша! Маша!» Она испугалась и убежала.

И вот что ещё странно. У нас не принято, чтобы родные умершего несли гроб. Не поступают так. Не знаю, когда возникло это правило, эта вера. Из дома в Хамовниках гроб с Ванечкой выносили Толстой с сыновьями. И брата своего Сергея из его дома в Пирогово выносил в гробу и нёс до церкви Толстой.

Брат Дмитрий 1856

Брат Николай 1860

Сын Петя 1872— 1873

Сын Николай 1874—75

Дочь Варвара 1875—75

Друг, князь Леонид Урусов 1885

Сын Алексей 1881—1886

Старый (с 1845) друг Дмитрий Дьяков, крестный отец Татьяны и Ильи 1891

Друг, Иван Раевский 1891

Друг, поэт Фет 1892

Друг, художник Ге 1894

Сын Иван 1888—1895

Друг, критик Страхов 1896

Брат Сергей 1904

Дочь Маша 1906

42

Русская лень вошла в историю и поговорки. «Лежи на боку да гляди на Оку». Вот баснописец Иван Андреевич Крылов и лежал в грязном халате на диване – для лени нужен именно грязный халат, никак не чистый! – смотрел на покосившуюся картину и рассчитывал, когда она упадет.

Толстой был человек деятельный до безумия. В своей жизни он увлекался фехтованием, пчеловодством, охотой, лесным хозяйством, педагогикой, воспитанием детей (крестьянских, не своих), изданием журнала, игрой на фортепьяно, скупкой земель, тачанием сапог, шитьем галош, косьбой (для чего вставал в шесть утра), ездой на велосипеде (начал ездить в 67 лет), игрой в шахматы. Еще он строил винокуренный завод, выращивал японских свиней, покупал породистых лошадей, разводил лошадей и овец. Но всё это прежде, до «черного пятна», кризиса и переворота.

Зимой в Москве, в своём саду, набрав воды в колодце, впрягался в салазки и тащил стоявшую на салазках бочку. В бочку входило десять вёдер. Тянуть надо ровно, не дергать, чтобы вода не разливалась. А ноги вязнут в снегу, скользят по льду. Вода все равно плещет из бочки. Хорошее зрелище видели дети в окна, прислуга и Софья Андреевна: граф Лев Николаевич Толстой налегает на постромки и везёт бочку вместо лошади. Притащит к дому и сам разливает воду в баки на кухне и в клозетах.

А ещё чистил снег.

А еще был неустанный пешеход – в Ясной Поляне выходил из дома и шёл в какое-нибудь Торбеево или Короедово, а то и еще дальше, к черту на куличики, в далекие Сорочинки или Коровьи Хвосты, а если хотел увидеть что-то важное для себя, например, ткацкую фабрику, то шёл и десять и двадцать вёрст через леса и поля. Один раз увидел, как мужик с сыном работают в лесу, и присоединился к ним, чтобы помочь. Три часа работал с незнакомыми людьми и был очень доволен. Работы много не бывает, надо работать, и он любил работать.

Но главное для него, конечно, было – писать. Он исписал тысячи страниц, а потом еще и переписывал их по несколько раз. Статью «Не убий» переписал семь раз, а ведь ему было уже 73 года, он вполне мог считать себя мастером слова, да и время поджимало: он не раз со старческим вздохом говорил в письмах, что ему немного осталось. Но много осталось или мало, а некоторые куски статьи «Одумайтесь», написанной в 1904 году, он переписывал четыре раза, а другие десять раз. Все свои тексты он правил и переписывал с невероятным упорством.

При взгляде на девяносто его томов возникает впечатление, что он все время писал, иначе как он все это написал? Но дневник его показывает другую картину. Начав, например, зимний день в своем московском доме с того, что затопил печку и позавтракал овсянкой и кофе, сваренными на керосинке, Толстой потом ходил по улицам, выслушивал пришедших к нему без приглашения людей, дремал и спал, а главное – маялся. Маяться собой было его главное и часто единственное занятие на протяжении многих лет. Он грыз и ел себя страшно. А главное, без отдыха и перерыва. Как он, имея внутри себя такого неспокойного, раздраженного, недоброго к самому себе Толстого, умудрялся внешне оставаться спокойным, доброжелательным и мягким в общении с людьми Львом Николаевичем Толстым – загадка. Себя он беспрерывно пригибал, принижал, называл «поганой личностью» и чуть ли не окунал лицом в грязь. «…как бы приучить себя, встречаясь с людьми, ожидать и желать от них (для испытания себя, для уничтожения своей поганой личности), желать от них унижения, оскорбления и превратного о тебе мнения (юродство)». С годами приступы отвращения к себе становились все острее, все резче. «Да, я – тело – это такой отвратительный нужник – только сними, приоткрой крышку духовности, и смрад и мерзость».

Здравый смысл, которым он жестко проверял истины догматического православия, в отношении его писательской работы, бывало, получал отставку. Так, определять, что ему писать, какую из десяти начатых вещей, он предпочитал не здравым рассуждением, а гаданием на картах. Гадал долго, бывало, целый день раскладывал пасьянс. В результате приходил к мысли, что писать следует так, как пишет дневник, то есть никому не показывать написанное, а значит, писать не для людей, а для Бога. Но сможет ли? Не мог так.

Софья Андреевна много лет усердно и исправно переписывала для него, а это тяжелый труд, требующий усидчивости и внимания. И по ночам тоже переписывала, чтобы утром подать ему чистый текст, который он тут же снова правил, сокращал, удлинял. Вписывал слова между слов, строки между строк. Она тогда заново набело переписывала. Но однажды демонстративно вернула ему рукопись – это была «Критика догматического богословия» – и отказалась переписывать его тексты против церкви. Ничего она этим не добилась и не могла добиться, остановить Толстого было не в ее силах. Другие стали переписывать его рукописи, в том числе дочери Таня и Маша, потом и Саша.

У Толстого было много переписчиков. Сначала был отставной поручик Александр Петрович Иванов, сам пришедший к Толстому в Ясную Поляну – он имел прекрасный почерк, но периодически запивал и исчезал. Тогда появились другие переписчики, а потом и «ремингтонисты» – они перепечатывали на машинке «Ремингтон». Некоторым он диктовал, дочь Саша стенографировала за ним. Писать было для Толстого то же самое, что жить, и когда незадолго до смерти с ним случился припадок, он в бессознательном состоянии взял в руку карандаш и блокнот, накрыл блокнот носовым платком и водил карандашом по платку.

43

Тимковский, Анненкова с племянницей, Архангельский, фельдшер ветеринар Бронницкий (переписывает «В чем моя вера»), О. А. Мамонова, «учащаяся на акушерск [их] курсах, нервная, измученная, дочь помещика», Попов, Дунаев, три студента, Тулинов, «милый Касаткин», Полушин, Ивин, Цветкова, доктор Воронов с брошюрами, Маракуев с книжками и прививками, Олсуфьева, Настасья Павловна, «разговор о критиках. Она заплакала», Медведев хороший малый, моряк глупый, Юнге, Элснер, Гатцук, Соколов, бывший революционер, Горбунов, Васильев, Щердинин и заведующий библейской лавкой, Мамоновы, Рачинские.

Это перечислены те, кто посетил Толстого в Хамовниках только за несколько дней в середине февраля 1889 года. Если продлить этот список на месяц, на год, то он займёт страницы и страницы, а есть выписать столбиком фамилии тех, кто приходил к нему в те десятилетия, когда он перестал быть писателем романов и стал учителем жизни и пророком, то получится алфавитная книга российской империи, где будут тысячи людей.

Дело в том, что Толстой не просто выслушивал их, а вникал в то, что они говорили, вникал в их бедные, горькие, путаные, разнообразные, растрепанные жизни и обязательно высказывал, что думает, давал совет. Давать советы людям, которых ты видишь первый раз в жизни, и вообще давать советы людям – значит много брать на себя и верить в свою мудрость. Но они же этого от него хотели. Многие задавали ему вопросы о вере, об устройстве общества, о действиях правительства, о том, стоит ли подчиняться правительству, но другие многие просили его помочь разрешить бытовые вопросы и вопросы личной жизни. Советовать тут ещё труднее, чем в вопросах веры. Ведь он не знал этих людей, не наблюдал их в моменты радости и ссор, не видел их за обедом и ужином, не знал тех тонкостей и тайн отношений, которые известны только двоим. Как из своей жизни судить чужую? Как, сидя в тёплом, хорошо натопленном доме в Хамовниках, решать, что делать и как поступать незнакомым людям в холодных комнатах где-нибудь на Бутырском валу или в тесном съемном жильё в Марьиной роще? Но сомнения такого рода Толстому не свойственны. И он давал им, чего они хотели: мысли, советы.

Женщине, чей муж пил, посоветовал не оставлять его. Интеллигентному калмыку, решившему взять кусок земли и обрабатывать его, объяснил, как это лучше сделать. Другая женщина привела к нему двух дочерей, чтобы он поговорил с ними, а то у них дурные характеры. Он поговорил с девочками. А вот как он помог революционерке (имя ее не осталось в истории), которая просила у него тысячу рублей на то, чтобы спасти своего пятнадцатилетнего брата, получившего двенадцать лет каторги? Сумма огромная. Взять ему неоткуда, все денежные дела вела Софья Андреевна. Денег он обычно просителям не давал. Не знаем, как помог.

Поток человеческих слов, страданий, недоумений, вопросов изливался на него каждый день. Ему рассказывают происшествия и теории, делятся мыслями и планами, рассуждениями о земле, о Боге, о написанных им книгах, о правительстве, о революционерах, о газетах, о книгах других писателей, о тысяче самых разных и несвязанных друг с другом вещей. «Да, мучают они меня». Иногда он воспламенялся, раздражался, спорил. Потом осуждал себя. «Я волновался, а надо б [ыло] жалеть». А как не жалеть, если приходит женщина и просит помощи для детей, больных скарлатиной? Как не жалеть, если приходят студенты и просят совета, как жить? Как не сочувствовать, если приходят заблудшие, потерянные, чувствующие ложь церкви, но не умеющие обьяснить себе, где правда, верящие в Бога, но не знающие, кто Он и где Его искать. И он объясняет им про человека Христа, про то, что было много таких Христов и Будд, оставшихся неизвестными, и в этом их особенная святость, так и надо жить, и надо бороться с дурным в себе, и надо любить, а рецепт один: «Пост, чистота, смирение». Сотни раз объясняет им это, лица и фигуры меняются, а Толстой все тот же. А потом вдруг: «Я устал резать эту воду».

Был устойчивый и устоявшийся, быт большой семьи, солидно и прочно поставленный Софьей Андреевной, ее трудами и заботами, быт с обеденным столом под белой скатертью, посредине которого стояла ваза с цветами (Толстой презрительно называл эту роскошь «клумбой»), с самоваром, рядом с которым обязательно ставилось блюдо с малиной, быт удобного кресла и этажерки с самими нужными книгами, стоящей у кресла, быт натопленных зимой печей и бани и долгих прогулок в валенках по заснеженной Москве, из Хамовников на Арбат, оттуда к Лубянке и Кремлю… А когда возвращался, его ждал горячий чай. Был случай: он вернулся с прогулки, а чая нет. Обиделся. Но по привычке контролировать и анализировать даже мельчайшие свои побуждения тут же поправил себя, укорил за детскую и легкомысленную обиду.

Никогда душа его не была спокойной. Окружённый или, лучше сказать, осаждённый людьми, измученный своими сомнениями и их вопросами, воспринимавший свой дом с картинами и ковром в гостиной и своё состояние как упрёк себе, он не мог не думать о том, чтобы уйти от них всех в то безвестие и в ту неизвестность, в которой жили и творили любовь так никогда и не узнанные людьми Христы и Будды.

Однажды посетители рассказали ему о человеке, имени которого никто не знал. Они называли его Сириец, потому что он пришёл из Сирии. Пришёл потому, что слышал, что в России все есть в изобилии, люди, хлеб, скот, лес, богатство, железные дороги. Так и оказалось, все есть, только Святого духа нет. Посмотрел Сириец на все это и пошел в Сирию обратно, за своей Библией, взял Библию и вернулся с ней в Россию, чтобы проповедовать. Как и велел Христос, не имел с собой ни второй одежды, ни монет в поясе. Смуглолицый, с чёрными длинными волосами, в прохудившийся обуви, через дыры в которой были видны пальцы, чуждый обликом, странный видом и говором, он ходил по городам и деревням, проповедуя, а ночлег находил в полицейских участках, где для бродяги всегда было место на полу в камере за решёткой.

44

«Хочет быть полезен, всё узнать, а сам 18 лет знает женщин. Да, я хорошо сказал ему, что средство служить людям одно: быть лучше. Да светит свет ваш перед людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и прославляли Отца в [ашего] н [ебесного]. А не из грязи грех проповедывать». Так строго, сурово и даже брезгливо Толстой осадил бывшего революционера Соколова, пришедшего к нему говорить о том, как жить и что делать.

То есть, по мнению Толстого, желание быть полезным людям и больше узнать о том, как устроен мир, не совместимо с любовью к женщинам, не совместимо с влюбленностью, несовместимо со свободными отношениями и сексом. Слова такого, безоценочно обозначающего то, что бывает у мужчины и женщины, тогда никто не знал, а сам Толстой с гневом и почти с ненавистью использовал слово «похоть». В себе он ее ненавидел, себя называл блудником. «Глядишь на женщину, как на предмет наслаждения, хотя бы то была, и даже тем более, если это твоя жена, то ты прелюбодействуешь и грешишь». Возможно, он втайне ненавидел Софью Андреевну за то, что в ней было то самое, что вызывало в нем необоримую, не оставлявшую его похоть. В этом была ее власть над ним, тайная власть, которая возмущала и мучила его. Ведь она была постоянной свидетельницей его борьбы с похотью, читательницей и слушательницей его проповедей против греха половых отношений – и всегда знала, что ее муж не удержится и все равно будет то, что было.

Свои падения он записывал в дневник с мрачной краткостью. Это мрачность человека, уже не верящего себе и только отмечающего раз за разом свои поражения во внутренней борьбе с грехом. «Ночью дурно хотел». «Легли поздно, хотел дурно спать». «Встал раньше, хотел дурно спать. Гадко». До сего дня нерасшифрованная запись «Вдруг проснулось – д. п.», возможно, о том же. Д. п. многозначительно обведено в круг.

Толстой, ставивший любовь к людям выше всего, воспитывавший в себе терпение и доброе отношение, на женщин это почему-то не распространял. К ним он имел постоянную, затаенную претензию. Что он не мог простить им? Их соблазн, которому не мог противостоять в мыслях и желаниях? Их красоту, вызывавшую в нем желания, которые он ощущал как грязные и греховные? Их прямые спины, их походку, их улыбки, их эмансипацию, их уверенность в своём праве говорить с мужчинами на равных и быть равными во всем: в делах, в образовании, в обсуждении проблем. То, что они на равных с мужчинами шли учиться в университеты, вызывало у него, по крайней мере сначала, неодобрение. Он за труд это не считал и называл это «фарисейским подобием умственного труда» («Так что же нам делать»). Вслух и в лицо женщинам он этого говорить не мог, но в дневнике говорил напрямую, давая волю своему нерасположению к выскочкам в длинных шуршащих платьях. «Всё бы хорошо, кабы только они (женщины) были на своем месте, т. е. смиренны».

Секс, скрытый в них и явный в них, бесил его. Волновало и бесило то, что они скрывали, показывая, и показывали, скрывая. «Отвратительная дама, затянутая, обтянутая, жирная, точно голая. – Писательница». Это он о писательнице Нелидовой, со старинной фотографии которой смотрит милая женщина с аккуратно убранными волосами и тонким станом. Правда, фотография сделана задолго до того, как она встретилась с Толстым. «Дунаев как всегда неловок, бестактен. Жена с пальцами ужасными, должно быть, самка». Жена верного последователя и друга Толстого, принимая Толстого и слушая его разговоры с мужем, и знать не знала, что мудрый и добрый Лев Николаевич смотрит на ее пальцы и угадывает в них дьявольскую животную чувственность и в озлоблении называет ее непотребным словом.

45

Его тянуло к гонимым, к преследуемым, к тем, кто искал своего Христа. Его тянуло к малым мира сего, к людям, самостоятельно отыскивавшим веру и путь к Богу. Штундисты, духоборы, молокане, субботники, пашковцы – общины верующих, на которых православная церковь ставила клеймо «секта», а власть объявляла преступниками, вызывали у него сочувствие и интерес. С ними можно и нужно было говорить о том, что волновало и тревожило его, а не с казёнными священниками, приезжавшими к нему по заданию Синода для опровержения и вразумления.

Молокан в России было во времена Толстого пятьсот тысяч человек. Их называли так потому, что они в пост пили молоко. Кто был первым молоканином, кто создал и возвестил их простую и крепкую веру, неизвестно, но она существовала в России столетие и не собиралась отмирать, несмотря на ссылки верующих. Молокане верили в то, что Бог это дух и истина, не признавали икон, святых, крестного знамения и креста, не имели священников, не ели свинины, не пили алкоголя, не курили. В своей простоте и твердости, в желании очистить веру от привнесенных в неё суеверий и корыстей, в самоограничении и чистоте они были близки Толстому.

Не в золотой пышности слившегося с властью православия, не в мертвечине его бюрократии, а тут, среди преследуемых христиан, жил дух Христа, который и сам когда-то основал секту, противоречившую главенствующему иудаизму. Но малая и изначально гонимая секта, после гибели своего основателя на кресте прилипнув и приникнув к власти, сама стала главенствующей, хотя никакой главенствующей церкви быть не может. Если Христос заповедал братскую любовь между христианами, то не может быть никаких гонений больших общин на малые, не может быть никаких ссылок одних христиан другими, не может быть полиции на службе у Синода и светской власти, по кивку православной церкви карающей тех, кого церковь считает еретиками, кощунниками, сектантами, врагами.

Если православная церковь рассылает повсюду своих проповедников, то это хорошо, это правильно и называется миссионерство. Если то же самое делают духоборы или Свидетели Иеговы⁴, то тогда это преступление, которое должно быть наказано. И наказывали, отнимая у духоборов детей, и наказывают, запрещая и подвергая преследованиям Свидетелей Иеговы, которых убивали при Гитлере за то, что отказывались брать в руки оружие и служить в армии. Теперь за то же их преследуют в России.

Один из номеров журнала Свидетелей Иеговы в 2009 году был признан экстремистским, потому что в нем были опубликованы слова Толстого о православной церкви.

Духоборы отказывались присягать царю и брать оружие в руки. Они следовали заповеди «Не убий» буквально и точно, и это означало для них, что нельзя не только убивать, но нельзя и готовиться к убийствам. В ночь на 29 июня 1895 года в своих селениях они снесли в кучу все оружие, имевшееся у них в домах, и сожгли его, распевая псалмы. Поступая так, они, подобно древним христианам, шли на казни и муки. В ответ на демонстрацию христианского духа и пацифизма их высылали в Сибирь, запрещая перед ссылкой продавать имущество. Они шли по этапу в том, в чем их застали казаки, въезжавшие в села для экзекуций. В сталинских ссылках и высылках народов, когда войска НКВД окружали села и гнали людей к вагонам, новыми был масштаб и размах, но сам метод был опробован и использован в царской России.

Духоборов-христиан, кто отказывался идти служить в армию, фальшивые христиане, носившие оружие, ходившие в церкви и крестившиеся на купола, силой забирали в дисциплинарные батальоны, где их мучили до изнеможения и издевались до смерти. И все это делалось под звон колоколов, под счастливые возгласы «Христос воскресе! – Воистину воскресе!».

Толстой искал правды во всем многообразном опыте честной веры, не прилипшей к власти, не искавшей выгод и обогащения от своего положения, не подлаживавшей Евангелия для собственного удобства, а искавших в Евангелиях камень, на котором можно устоять. В Хамовниках, в своём московском доме, стоявшим между ткацкой фабрикой и пивным заводом, где день и ночь в грохоте машин и звоне ящиков с бутылками трудились те, кого он называл рабами, Толстой читал писания американских шейкеров, которые всех людей называли своими братьями, никому не делали зла, всю собственность считали общей и не участвовали ни в Войне за независимость, ни в Гражданской войне, потому что христианин не берет в руки оружия. Они спасали дезертиров и принимали на воспитание детей – своих не имели, потому что отвергали грех соития. Их бешеные экстатические пляски претили Толстому, и удаление людей в общину он осуждал. «Нельзя очиститься одному или одним; чиститься, так вместе; отделить себя, чтобы не грязниться, есть величайшая нечистота, в роде дамской чистоты, добываемой трудами других». Спасаться надо в грязи мира.

Жизнь бурлила и постепенно начинала подкипать под прикрытой крышкой. Бондарев и Сютаев были не единственные пророки, освобождавшие христианство из-под груд предрассудков, из-под наваленных на него куч лжи. Полковник гвардии, кавалергард граф Василий Пашков, человек с пышными усами, свисавшими до лацканов пиджака, владетель огромного состояния и особняка у Литейного моста в Санкт-Петербурге, посещал проповеди английского лорда, барона и тоже полковника Гренвилла Редстока, когда тот в 1874 году приехал в Россию. Барон Редсток были евангелист и устраивал молитвенные собрания. Он проповедовал Христа слишком хорошо и слишком увлекал людей, поэтому правительство запретило ему въезд в Россию. Полковник граф Пашков проповедовал то, что усвоил от лорда Редстока, например, свободу воли в приеме или неприеме благодати и запрет крещения детей, ибо креститься нужно сознательно. Конечно же, он вместе со своими последователями был объявлен «сектой», враждебной православию. Когда Пашков в 1884 году собрался провести съезд евангельских христиан – не марксистов и революционеров, а христиан, изучающих Евангелия! – полиция в так называемой христианской стране запретила съезд. Состояние и принадлежность к высшему классу спасли Пашкова от тюрьмы – полковника всего лишь выслали из Санкт-Петербурга, потом из страны. Его последователи, пашковцы, приходили к Толстому и говорили с ним о вере.

Ссылали, высылали, преследовали, запрещали, разгоняли. Насилие над людьми, как всегда, важно называлось «государственной политикой»; на ее вершине, поблескивая ледяными стеклами очков на голой морде рептилии, стоял личный враг Толстого обер-прокурор Синода Победоносцев. Когда в Самарской губернии, в селе Бобровки, у молоканина Шепелева отняли троих детей и отдали в монастырь, Толстой написал письмо царю, но не получил ответа. Это был не единичный случай. У крестьянина Самошкина из Антоновки отняли единственного сына, у Болотина из той же деревни взяли двух дочерей, Толстой называл их «болотинские девочки». Татьяна Львовна, дочь Толстого, в Санкт-Петербурге пошла на приём к Победоносцеву – он утешил ее тем, что детям в монастырях так хорошо, что они не хотят домой. Она настаивала, он признал: «Да, это архиерей там перестарался». Детей вернули в семьи, а Татьяна, верившая в любовь и ненасилие также сильно, как верил ее отец, через тринадцать лет после встречи с Победоносцевым написала в дневнике, когда эсер Егор Созонов взорвал министра Плеве: «Трудно этому не радоваться».

46

Толстой не был первым русским диссидентом – до него были Новиков, Радищев и Лунин, в одно время с ним Герцен и Чернышевский – но он был первым, кто создал в России правозащитную организацию. Организация состояла из него самого и малого числа помощников, но сделала великое и удивительное дело: спасла духоборов.

Духоборы – внецерковные и неправославные христиане. Они верили в то, что Бог живет в душе каждого человека, не верили в первородный грех – у каждого свои грехи, за них он и отвечает – и еще верили в перерождение души, то есть в то, что добрая душа после смерти повышается и переходит в праведника, а злая понижается и переходит в животное. У духоборов нет священников, они признают только прямое общение человека с Богом. Обрядов и икон тоже нет. Церковь им не нужна, молиться можно в любом помещении, в любой комнате. В физическое воскрешение Христа духоборы не верят, также как не верят в то, что Богу есть дело до того, что мы едим и пьём в какие дни; пост для них не отказ от мяса, а отказ от дурных мыслей и злых поступков. И что в этом чистом, ясном, прямом и простом христианстве может кому-то не понравиться? что может казаться опасным и преступным? И кому? Правильно, православной церкви и государственной власти.

Духоборам не нужна церковь, как квакерам. Они верят в переселение душ, как буддисты. Они не признают эксплуатации человека человеком, как коммунисты. Они отказываются приносить присягу власти, как анархисты. Они не идут в армию и не берут в руки оружие, как пацифисты. Они не курят, не пьют, не лгут. Они не верят в физическое воскресение Христа, как не верил в него Толстой.

И все это – было преступно в глазах царя и православной церкви.

Духоборы могли быть той силой, которая бы обновила православие. Так же, как Толстой мог быть тем человеком, который создал бы в России новое честное христианство вместо мертвой привластной церкви. Но чтобы они не смогли этим всем стать, их давили, и душили, и уничтожали.

В 1895 году духоборы, служившие в армии, дружно сдали оружие, а находившиеся в запасе сдали военные билеты. «Сдавших оружие военный суд приговорил в дисциплинарный батальон, где с первого дня началась кровавая расправа. Хотя многие приготовились помереть, но сразу умереть им не пришлось. Их наказывали розгами. Розги были приготовлены из колючих ветвей акации, так что при ударах колючки оставались в теле. На второй и третий день приходилось вытаскивать колючки друг другу из смешанного с кровью тела. Наказанных розгами бросали в холодный темный карцер; через сутки опять требовали исполнения военных обязанностей и за отказ снова били по израненному телу. Так продолжалось долго и конца не было видно этим мукам. Кроме того пришлось голодать. С общего котла не пользовались, потому что не ели мяса. Кроме мяса ничего не давали. Хлеба давали очень мало. Все крайне истощали физически, многие заболели, но доктор в больницу не принимал, принуждая есть мясо. Священник требовал исполнения церковных обрядов и потому в церковь гнали взводные прикладами и кулаками». (В. Поздняков Правда о духоборах, написано в 1900-е годы, опубликовано в 1914).

Духоборов пешком гнали в Сибирь и лодками по рекам завозили в таежную глушь. Там высаживали. Там они голодали и, полумертвые от голода, за 30 копеек в день нанимались в рабочие к якутам (содержание подобранного на улице пьяницы в московском арестном доме обходилось в те годы государству в 80 копеек в сутки). Теплых вещей им не хватало, они передавали их друг другу. Не только Бондарев, с его законом труда, неизвестен России – замученные, избитые, запоротые, замороженные христиане-духоборы тоже неизвестны. О геноциде духоборов детям в школах не рассказывают, историю эту студенты в институтах не проходят.

Толстой, уже давно перешедший от художественного вымысла к прямоговорению с жизнью, вернул себя к тому, от чего ушёл, то есть к роману – сначала называл его «коневская повесть» (сюжет рассказал адвокат Кони), позднее текст получил название «Воскресение». Работал над романом с одной целью: продать его и на полученные деньги организовать спасение духоборов из России. Корабли с духоборами отплывали из Батуми и шли в Канаду. Первый корабль сопровождал толстовец Сулержицкий, второй сын Толстого Сергей.

47

Василий Пашков, Лев Толстой, Тимофей Бондарев, Василий Сютаев – каждый из них нёс в себе себе возможность новой жизни, новой веры, перемены и поворота жизни. Церковь могла обновиться, приняв разговор, который ей предлагали люди. Власть могла спасти страну от того, к чему в результате привела ее, если бы спокойно и вдумчиво читала статьи Толстого, а не запрещала их одну за другой и все гуртом. Но ничего этого не произошло. Людей затаптывали, чтобы их не было. Пашков уехал в Лондон и умер в Риме. Бондарева загнали за Минусинск. Сютаева, ходившего по деревням, полиция многократно арестовывала, он с полным спокойствием ночевал в участках и продолжал свои прогулки и беседы. Но он был слишком мал, и голос бродячего пророка из Тверской губернии был не слышен. Только Толстого затоптать не удалось.

А скольких удалось.

Через десять лет после победы в Отечественной войне 1812 года – через десять лет, как же медленно шевелится у них мысль, и что ж у них за темпы! – последовало высочайшее повеление об освобождении от телесных наказаний георгиевских и аннинских кавалеров. Это значит, десять лет пороли розгами и запарывали насмерть всех солдат, без разбора, неважно, герой войны или новобранец, и запороли сотни людей, а на десятый год смилостливились и проявили редкую широту души и воистину христианский гуманизм: ладно, тех, что с орденами, пороть не будем, а остальных – уж увольте! – продолжим как прежде. И продолжали пороть, прогонять сквозь строй, таскать по рядам привязанные к ружьям бессознательные окровавленные тела, продолжали это делать десятилетия, потому что тупая и жестокая власть не мыслила себе, как можно обойтись в стране без шпицрутенов и розог. Никак нельзя. Нежнейшая красавица Смирнова-Россет запомнила ужас и отчаяние солдата, которому ее отчим полковник Арнольди дал пятьсот розог за неправильно пришитую пуговицу. Несчастный рядовой кричал: «Ваше высокоблагородие, за то, что одна пуговица дурно пришита, пятьсот розог!»

Царь Николай Первый трогательно заботился о кучерах, которые ждали на морозе, пока их господа и госпожи вволю потанцуют на балах. С волнением спрашивал своих приближенных, отпускают ли они кучеров в мороз погреться. И мясо со спин летело кровавыми клочьями, когда в его империи запарывали насмерть.

В конце девятнадцатого века, при Николае Втором, пороли так же, как в его начале, при Николае Первом: сто лет беспрерывной порки. В 1899 году за провинности рутинно и привычно крестьян секли. Такой закон.

Это и есть Россия, которую мы потеряли.

48

«Всё хочется умереть. Да, мне кажется, что я дожил до того, что, думая о будущем, отыскивая впереди цели, к кот [орым] стремишься в будущем, я знаю и вижу одну крайнюю цель в этой жизни – выход из нее, и стремлюсь к ней почти радостно, по крайней мере, уже наверно без противления. Благодарен за это. Хорошо». Так он писал в дневнике, когда ему был шестьдесят один год, и ему оставался ещё двадцать один год жизни. Но он к смерти готовился уже давно и к этому возрасту сумел воспитать в себе смирение перед ней. А может, это было не смирение, а только усталость от постоянных мыслей о смерти и от постоянного страха перед ней.

Страх исчезновения, страх внезапного растворения своего я в пространстве, страх оставить жизнь с ее деревьями и лошадьми, запахами и шумами, ужас вдруг очутиться нигде и перестать ощущать себя как вот это тело и эти сильные руки и этот горячий лоб и эта борода – такой страх внезапно настигал его посреди белого дня или темной ночи, и тогда он чувствовал трепыхание испуганного сердца и спазматическое сжатие бедной перепуганной души. Она будто хотела спрятаться от неизбежного. Как ребёнок. Но спрятаться было нельзя и негде. Никуда не убежишь, не сядешь испуганным ребёнком в шкаф или под стол, чтобы тебя не нашли. Надо быть взрослым и крепким, готовиться и знать, что ты умрешь, это будет.

Если б знать день и точный час, то к этому дню и часу можно было бы закончить все дела, дописать самые важные статьи, ответить на письма, собрать в стопку то, что необходимо сжечь, дать правильные распоряжения и лечь на кровать за ширмами в доме в Хамовниках. А если день и час будет назначен на лето, то и того лучше: тогда в Ясной Поляне можно лечь на старый кожаный диван, на котором когда-то он появился на свет. Это легко представить: появился на свет маленьким кричащим человечком, а уходит стариком в подпоясанной ремешком рубашке и простых портках, стариком с круглым высоким лбом, с лысиной, обрамлённой седыми лохмами, с кустистыми бровями и большими, вздувшимися, покойно сложёнными на брюхе руками.

Но так не будет. Будет так, как не можешь представить, нежданно, в неназначенный день и час, а главное, главное: куда деть эту тягучую предсмертную тоску, это мучение души, так и не понявшей, что она делала в жизни, эту хворобу тела, болящего все, целиком?

А пока, сидя в своей маленькой комнатке наверху дома в Хамовниках, где из окна виден сад, или шагая по полю в окрестностях Ясной Поляны, можно объяснять себе, что страх смерти связан с энергией жизни. С годами энергия иссякнет, и страх уйдёт. Придут умиротворение и покой. Но придут ли? Как можно знать наверное? Внутренняя жизнь Толстого была такова, что шла все время без остановки, все время крутились колеса и колесики его внутреннего мира, он думал беспрерывно и чувствовал без пауз. Он был мощнейший орган мысли в человечестве, и мысли шли через него день и ночь, и каждый час, и каждую минуту. И все о смерти. И как всегда, он воспитывал себя. «Всё время помнил о том, что говорить лучше: „я прохожий в мире“ и даже смотрел на ноготь, где б [ыло] написано: смерть, смирение, молчание».

Во время разговора, отведя глаза от собеседника и опустив их вниз, смотрел на ноготь и видел смерть. В другой раз посмотрел на ноготь и увидел молитву: «Ты работник дела Божьего».

Он не мог забыться, не мог отрешиться от себя и от неё. Были, видимо, панические атаки, когда думал, что умирает. Намерения даже на самое ближайшее будущее, на завтрашний день, на послеобеденное время, на вечер, сопровождал в дневнике сокращением ЕБЖ – если буду жив. Утром поставит эти три буквы, днём запишет: «Ещё жив». То ли с облегчением, то ли с унынием.

Зайдя в лес, в дремучей лесной чаще испытывал себя, спрашивал, готов ли к смерти. Прямо сейчас? Прямо сейчас! Ему казалось, что готов, но в этой готовности с отсутствием страха было что-то ненастоящее, так что себе не верил.

Готовься, думай, примеряйся к смерти. Толстой примеривал смерть ко всяким моментам жизни. Во время приступа боли в печени, когда лежал с испариной на лбу и закрытыми глазами, втайне от хлопочущих вокруг него жены и дочерей думал все о том же. «Как странно, что во время боли – хуже молиться и готовиться к смерти, чем без нее».

49

Толстой ходил по Москве, исхаживал ее улицы и переулки. Москва была тогда много меньше, чем сейчас. Его дочь Татьяна пишет в дневнике, что после прогулки с детьми в Нескучном саду они «возвращались в Москву». То есть Нескучный сад был дальней окраиной, почти уже не Москвой. Москва-река в черте города ещё не была вся одета в камень. Полно пустырей, колдобин, неровностей всякого рода, ещё не выровненных холмов, ещё не застроенных полей, откосов, канав, пригорков, ям. Там, где сейчас Комсомольский проспект, не было ни проспекта, ни даже улицы, а только длинный ряд Хамовнических казарм, посреди которых дом командира с белыми колоннами. На Варварке перед церковью изрытый ямами пустырь, посреди которого водонаборный фонтан, к которому подъезжали ямщики, чтобы дать лошадям напиться. Напротив Василия Блаженного процветал магазин «Шерстяная пряжа и козий пух», на Шаболовке разливал пиво пивоваренный, медоваренный и солодовенный завод Корнеева и Горшанова. Никольская была вымощена неровной, стёсанной временем, продолговатой брусчаткой, проехать по которой без грохота колёс извозчику невозможно.

Все мужчины на улицах в головных уборах: рабочие в картузах и кепках, господа в шляпах. Тяжелые мужицкие сапоги позвякивают по камню набойками. Дворники носят длинные фартуки и держат в руках метлу. Улицы и площади кажутся просторными и широкими, потому что движение небольшое – медленно тащатся по широким набережным у Кремля, украшенным массивными фонарями, телеги с ящиками, сонно плетётся по бульварам лошадка, запряженная в двухколесный поддон. Но на рынках тесно от людей, прилавков, столов, ящиков, сундуков и павильонов. На Садовом кольце стоят пышные Красные ворота, на самой их верхушке ангел с трубой балансирует босой ногой на золотом шаре.

За словами стоит другое, не то, что сейчас. Сейчас, восклицая «Шумахер!», мы имеем в виду, что некто носится на авто как гонщик, а тогда, восклицая это слово, имели в виду дорогую модную обувь, купленную в магазине Шумахера на Неглинке. И с Блоком тоже самое, во времена Толстого это не поэт, а хозяин велосипедного магазина на Кузнецком мосту. Он подарил Толстому велосипед.

И вот что ещё о Хамовнических казармах. Они стояли в этом месте с начала девятнадцатого века и стоят до сих пор, украшая улицу типично-московским, желто-белым классическим фасадом. Всегда были казармы как казармы – место пребывания войск – но после 1905 года превратились в страшное место, о котором ходили слухи. Говорили, там казнят. Толстой попросил своего секретаря Гусева разузнать о казнях. Гусев поехал из Ясной Поляны в Москву и выяснил, что мог. «Дверь этого помещения выходит в Несвижский переулок. Она выделяется в старом пожелтевшем каменном здании своей недавней светло-серой окраской. У двери нет снаружи никаких скобок или ручек, видны только большие петли. Заметны следы какой-то сделанной мелом и потом стертой надписи; ниже – другая надпись, также стертая, от которой уцелели только три буквы: ве а (вешалка). Эту надпись сделал, вероятно, кто-нибудь из обывателей, знающих о назначении этого помещения». Так рассказал Гусев, а что Толстой?

«Лев Николаевич слушал меня молча, смотря на меня с выражением ужаса на лице и барабаня пальцами по столу». (Н. Гусев Два года с Л. Н. Толстым). От дома Толстого в Долго-Хамовническом переулке до серой двери в Несвижском переулке пять минут ходьбы. Они соседи.

50

Город ошпаривал Толстого роскошью и нищетой, ужасом и стыдом. Он сравнивал городскую нищету с деревенской, которую «знал твёрдо», и не мог сказать, которая страшнее. Хотя что может быть страшнее такой, например, картины: «Муж пьет, женщина работает, 8-милетняя девочка моет полы и делает папиросы на 1 р [убль] в неделю». Раз к нему пришла нищая просить помощи, он помощи не дал, а пошёл «исследовать», как она живет. В трущобный Ржанов дом, стоявший между Проточным и Никольским переулком, он ходил не раз, чтобы увидеть, как там живут нищие люди, которых тогда насчитывалось в Москве сто тысяч. Они жили в номерах, разделённых на клетушки, и он ходил в номер 32, где жила тихая, безответная женщина-прачка, умершая на улице. Она была больна, кашляла и кашлем мешала спать другим жильцам, а ещё у неё не было трёх копеек платить за ночлег, и хозяйка ее гнала. Толстой видел ее в гробу. На улице поздно вечером он встречал шестнадцатилетних проституток, пьяных и уродливых. Одну из них на его глазах дворник и городовой вели в участок. Говоря об этом, он упоминает, что дворник был его знакомый – он знал в Хамовниках и на Девичьем поле дворников, сапожников, торговцев, нищих, прачек.

Уличные сцены ужасали его своим бесстыдством, в них открывался ад и позор городской жизни. «Пошел за хлебом. Оттуда, проходя Дев [ичьим] полем, напал на страшную сцену: фабричный, здоровый, высокий, чисто одетый, требовал, чтобы женщина, крошечная, исполнила бы обещанный блуд или возвратила пропитое с нею половину, 40 к [опеек]. Она давала 20 и хотела уйти. Он хвастался перед толпой, одобряющей, что если она не даст 40, то он возьмет ее на ночь и натрет до мозолей (хохот). С злобой тащил ее на блуд. Потом повел ее к начальству требовать исполнения ее обещан [ия]. Я пошел за ними и не выдержал, вмешался, дал ему 20 к [опеек] и сказал ему, что он Бога забыл и его закон. Толпа перешла на мою сторону. Он женатый и сказал это без стыда. Боже мой! Когда же я обличу их?».

Когда же он обличит их? Когда, когда? Отчаяние и тоска в его голосе, а может быть, даже уныние. Сколько терпеть эту грязь, этот блуд, этот ужас, когда богатые покупают бедных и превращают их в рабов на своих фабриках, а бедные покупают и мучают друг друга. Как же это терпеть? Думал ли об огне, испепеляющем Содом и Гоморру? Должен был думать.

51

Однажды, апрельским днём 1889 года, Толстой вышел из своего дома в Хамовниках и отправился гулять – он говорил «ходить», «иду ходить». Дошёл до Садового кольца, повернул к Смоленскому рынку. Шёл мимо мясных лавок Епинатьева и Петрова, мимо торговок, сидевших на табуретках под зонтиками, мимо студентов, роющихся в книжных развалах, мимо груд обуви, вываленной прямо на землю у кирпичной стены, мимо самоваров и кастрюль, выставленных на ящики, мимо баб в платочках, с корзинками на сгибе руки, ходивших между рядов, и строгих стариков-приказчиков в кожаных картузах, надменно попыхивавших трубками в зубах. У одного прилавка окликнули, позвали – в шашки не хочешь сыграть, дед? – он и сел играть. Собрался вокруг кружок, смотрели. Мужик запер Толстому одну за другой тринадцать шашек. То есть не просто обыграл, а ещё и издевался. «Смешно, что б [ыло] неприятно».

Неприятны были улыбки, с которыми смотрели на шашечную экзекуцию стоявшие вокруг люди. Знали, что сидящий над шашечной доской дед в чёрном пальто, с окладистой бородой и седыми лохмами – Толстой? Могли догадаться, знали его дом поблизости в Хамовническом переулке, люди обычно узнавали его на улицах и в поездах. Знали о нем, что летом пашет, а зимой рубит дрова, знали, что любит людей и народ, знали, что великий писатель и борец за правду, знали, что тачает сапоги, раздаёт прохожим книжечки против пьянства и провозглашает новую веру. И все-таки в молчаливых улыбках стоявших кружком людей была затаенная насмешка над ним, простофилей.

Через много лет после игры в шашки на Смоленском рынке он однажды решил сойти с ехавшей на станцию телеги и дальше идти пешком, но углубился в лес и заблудился. И чем дальше он шёл по густому, темному лесу, тем дальше удалялось все то, что только что было его жизнью: Ясная Поляна, Соня, дети, внуки, комната с книгами, письма, мучения о собственности, вопросы людей. Наконец он набрел на хутор, где люди без радости и улыбок встретили его. Попросил отвезти на станцию – отказались. Попросил лошадь, чтобы доехать самому – буркнули, что не дадут лошадь. Постоял, постоял и ушёл от них обратно в лес. Снова шёл темным угрюмым лесом, плутал, не мог найти правильный путь. К станции через несколько часов вышел еле живым от усталости.

Это было как провал из своей привычной жизни, где все знают, что ты добрый человек Лев, великий писатель Лев Николаевич, всем известный, во всех странах мира знаменитый Leo Tolstoy – в другую, чужую и странно чуждую жизнь, где тебя не защищает слава, потому что в лесах и на рынках ее нет, где нет больше твоего величия, где никто тебя не знает, а даже если и узнали, то все равно смотрят с затаенной усмешкой. И то, что для тебя твоя жизнь и труд жизни, вот это вставание в шесть утра, и таскание бочки с водой, и мысли о добре, и поиск веры, а также косьба для вдов и тачание сапог на заказ, для Стаховича и Фета – для них блажь, чепуха.

Люди на Смоленской толкучке и на лесном хуторе всегда, от роду, жили той трудной, тяжелой, грубой жизнью, какой он хотел жить и думал много лет, что сумел и сроднился с трудовым народом, но на самом деле он только игрался, тешился и обманывал себя и, выйдя из жизни своего круга, в их жизнь не вошёл, а потерял дорогу и идёт один в своём чёрном пальто и белой фуражке по темному бору, и ему страшно.

Ему действительно бывало страшно в новых местах. Однажды мальчишки сопроводили его через большой лес, и он был благодарен им. Никто не знал его робости, но он сам хорошо знал о ней.

В другой раз Толстой шёл из Москвы в Ясную Поляну по тропинке вдоль Курской железной дороги. На железнодорожной насыпи трое бродяг разожгли костёр и что-то варили на нем в грязном черном котелке. Он сказал им: «Привет, братцы!, они отвечали: «Собака тебе брат!» Через двадцать шагов Толстой хотел повернуть к ним, поговорить с ними – не повернул.

На Смоленском рынке, где пьянчуги покупают сивуху в заткнутых свернутыми бумажками бутылках, где люди в поношенных пиджаках стреляют глазами по сторонам в тоскливом и томительном желании раздобыть денег, чтобы выпить и поесть, где старики раскладывают на рогоже ножи и ложки на продажу – он ощутил неприятное чувство того, что его отторгают, отвергают. На хуторе в лесной чаще никто не признал в старике с бородой великого писателя Толстого. Они о таком не знали. А те, у самых рельсов разжегшие огонь и варившие похлебку в котелке, не признали в нем брата, не нужен им был брат.

52

У Толстого с Николаем Успенским пересекающиеся направления жизни. Дауншифтер Толстой двигался вниз, а Успенский карабкался вверх, но срывался и в конце концов сорвался до самого дна и разбился. Толстой упорно и неуклонно опрощал себя, переводя на лепешки и квас, а Успенскому и опрощать себя было не надо: он на лепешках и квасе сидел всю жизнь с короткими перерывами. Он выбирался из самой темной, самой убогой, самой тяжёлой нищеты и так и не выбрался. На оригинала графа, лезущего в смрад и грязь, которые он знал всей своей шкурой и чувствами, Успенский смотрел с насмешкой.

«Маленькие серые глазки на широкой мускулистой физиономии графа произвели на меня неприятное впечатление». Широкая мускулистая физиономия – так надо умудриться сказать. У Успенского есть дар говорить неприятные вещи о Толстом, это значит, Толстой действует ему на нервы своей благостью и своими проповедями. Толстого Успенский называет «гениальным беллетристом», словно специально для того, чтобы задеть его. Ведь Толстой не хочет быть беллетристом. Роман «Войну и мир» называет «прелестным», словно речь о безделушке – хорошенькое нашёл слово для многотомной эпопеи с философией! Кабинет Толстого в доме в Хамовниках Успенский называет «поэтическим гнездышком». Трудно представить себе что-то более обидное и оскорбительное для Толстого, сидевшего в гнездышке с сапожным молотком в руках. Все подмечает острый глаз Успенского: лакея в накрахмаленной рубашке и фраке, картины в золоченых рамах на стенах…

Глубокий ум Толстого, перед которым преклоняются люди, в изложении Успенского выражает себя в словах о буренке: «Когда я приезжаю из Петербурга или из Москвы в Ясную Поляну, то первым долгом спрашиваю своего скотника: „Что буренка? Отелилась?“ – „Так точно, ваше сиятельство… Бычок-с… вылитый в мать“. Я иду на скотный двор и долго, долго любуюсь теленком, чтобы изгладить столичные впечатления…»

Все, совершенно все, чем занимается граф Толстой, в ехидных глазах Успенского превращается в нечто такое, о чем невозможно говорить без смеха. Например, школа для крестьянских детей, которую устроил Толстой, и сам преподавал в ней. «Передо мной очутилась кипа детских тетрадей, из которых в одной я вычитал следующее: «Однажды Лев Николаевич вызвал Савоскина к доске и приказал ему решить задачу из арихметики: «Если я тебе дам пять калачей, и ты один из них съел, то сколько у тебя осталось калачей?…» Савоскин никак не мог решить этой задачи, и граф за это выдрал его за виски…».

Верить ли нам этому? Поклеп или нет? Сын Толстого Лев вспоминал, что «худшие уроки были с отцом, когда он вдруг сам решал заняться со мной по арифметике. Он брал задачу и начинал объяснять ее, но таким голосом, что я коченел от страха. Он сердился, дико кричал и, наконец, оставлял меня одного в слезах. Он считал математику основой всех наук, как науку самую точную, сам интересовался ею, но, в сущности, был плохим математиком».

«В свободное от педагогических и литературных занятий время граф обыкновенно обращался ко мне с просьбой рассказать ему что-нибудь о мужиках» – фраза Успенского звучит издевкой. Но это что! Дальше нас ждёт фрагмент беседы выходца из народа с любителем народа. « – Но отчего же, по уверению статистиков, крестьянские дети умирают в ужасающем количестве?.. – Пускай их мрут! – совершенно неожиданно для меня высказался Лев Николаевич и не замедлил пояснить свою мысль, – вместо завядшей травки вырастет другая… Я стал в тупик и не знал, что отвечать… Авторитет, которым пользуется Лев Николаевич до сих дней как психолог и философ, совершенно сковал мне уста…»

Николай Успенский пил, он был запойный алкоголик. С Некрасовым он поссорился, обвинив того, что он несколько раз издал рукопись, купленную у него для однократного издания; с Тургеневым, пустившим его жить в своё имение, не поладил, хотя остался самого высокого мнения о благородной внешности Ивана Сергеевича и по части внешности давал высокому Тургеневу преимущество перед коренастым Толстым; и о Толстом он сочинял истории, похожие на фельетоны, о которых нам не узнать, сколько в них правды. В конце концов враг пьянства, раздававший книжечки о трезвости на улицах, и пьяница в замызганной одежде, ходивший по кабакам с чучелом крокодила и гармошкой и тем зарабатывавший на жизнь, оказались соседями – Толстой жил в двухэтажном доме с садом в Хамовниках, а Успенский в трущобах у Смоленского рынка. Но в это время они уже не встречались.

География их сделала соседями, а жизнь развела дальше некуда. Толстой шёл к святости, а Успенский хихикал над ним из своего помойного угла.

С Бирюковым, Гусевым и другими толстовцами, оставившими мемуары, мы попадаем на высокую авансцену, где уважаемый, любимый, мудрый пророк с длинной бородой говорит о жизни и правде и как людям жить, а вместе с Успенским попадаем в нижние комнаты истории, где сидят люди за обеденным столом с тарелками и судачат о Толстом. «А вы слышали, брат Лев-то? – с тревожным видом обратился ко мне Сергей Николаевич.

– Что такое?

– Исповедует вегетаризм, пишет для народа книжки, ходит по святым местам в лаптях… Сам себе готовит пищу, ездит по воду с бочкой, а раз одной яснополянской вдове-крестьянке вспахал целый осьминник земли… Да вы, Успенский, хорошо знакомы с тенденциями, которые он проводит в своих книжках?

– Еще бы! Недавно я был сельским учителем, и мне нарочно присылали из училищного совета целые вороха позднейших произведений Льва Николаевича, в которых он проповедует, что богатство – зло, деньги – пагуба, что мужику нужен не надел, который бы обеспечивал его существование, а всего только три аршина земли, что не следует сопротивляться злу и «аще хощеши совершен быти, раздай свое имение нищим»…

– Ну да! Что вы на это скажете?

– Мне кажется, что Лев Николаевич должен был бы своим примером санкционировать те принципы, которые он проводит в своих книжках. Отчего бы, например, ему не подарить нищим свою Ясную Поляну?

– Он говорит, что она ему не принадлежит и что он сам живет в ней в качестве нищего, «из милости»…

– Ну, вот самарскую землю роздал бы бедным крестьянам…

– «Эта земля тоже, – говорит, – не моя… кроме лаптей на ногах, у меня ничего нет… Когда мне нужно идти в баню, я и то обращаюсь с просьбой к своим дать мне пятачок»…

При последней фразе мы разразились дружным веселым смехом».

Октябрьским днём 1889 года нищий, пьяный, поссорившийся со всеми, кто когда-то ценил его талант, недавно похоронивший шестнадцатилетнюю жену, которую любил всем сердцем, Николай Успенский перерезал себе горло в переулке неподалёку от дома в Хамовниках, где «беллетрист» Толстой мечтал в своём «поэтическом гнездышке» о встрече с буренкой.

53

Несчастный Успенский потому писал свои фельетоны про Толстого, что видел блажь в желании богатого, успешного, читавшего французские романы и английские журналы Толстого тачать сапоги, косить траву и печь лепешки. И ложь. Но ведь и другие тоже видели в Толстом, стремившемся к правде, не правду, а ложь. Толстовец Фейнерман говорил Толстому о противоречии между его словами и жизнью. Человек, призывавший других к нестяжанию и отказу от собственности, сам от собственности не отказывался и жил то в своём московском доме, то в своём имении. Правильно, логично и в соответствии с убеждениями следовало бы позвать в Ясную Поляну последователей и создать коммуну, но Толстой коммуну не создавал, а жил в имении с семьей. Такое противоречие в жизни учителя тревожило и смущало его учеников и было предметом бесчисленных шуток, анекдотов и карикатур в газетах. «Ваше сиятельство, пахать подано!»

Противоречие настолько бросалось в глаза людям, что они говорили о нем вслух прямо в доме Толстого. Гостивший в Ясной Поляне толстовец Романов удивлялся, что шестнадцать слуг обслуживают двенадцать господ. У Софьи Андреевны это вызвало раздражение, а Толстой согласился. Неправоту своей жизни он знал. Но как выбраться из неправоты, как привести себя в соответствие со своими словами, как спасти себя из своей собственной жизни? Он мучился, разрывая себя между жестким прямым действием Христа и мягким неделанием Лао Цзы.

Многие подозревали в проповеди Толстого огромную, фатальную ошибку. Он говорил о заведомо невозможном. Он призывал к вещам, которые люди не могут сделать. Он шёл против течения, против реальности, против человеческой природы. Невозможно представить, что люди, выслушав его, начнут оставлять городские дома и массово переселяться в деревни, чтобы заниматься там тяжелым сельским трудом. Они и не начали. Невозможно представить, что люди дружно перестанут платить налоги правительству и все как один откажутся идти по призыву в армию – Толстой ведь говорил не об организации политического движения, которое устроит кампанию гражданского неповиновения (это как раз можно себе представить), а о том, что каждый сам решит так поступать, о внутреннем выборе каждого отдельного человека. Героические толстовцы делали такой выбор и шли в тюрьмы и дисциплинарные батальоны, но жизни в ее основах это не меняло. Их усилия тонули в огромной массе обыденности.

Жизнь пересиливала толстовцев, а не наоборот, и они, отходя от толстовства, не могли оставаться равнодушными к тому, во что только что верили, и становились ярыми противниками учения Толстого. Они знали на собственном опыте его тщету. Так случилось с князем Хилковым, который в конце концов пошел на войну добровольцем, так произошло и с верным помощником Софьи Андреевны и другом дома Количкой Ге, который считал время, проведенное в толстовстве, потерянным для жизни. Сын Толстого Лев возненавидел не только толстовство, но и Толстого. «Я же поплатился долгой и тяжелой болезнью, которую победил только благодаря тому, что навсегда похоронил и осудил толстовское учение, взятое в его целом, и, выбравшись из полудикой, бестолковой России, увидел и понял рациональный и организованный Запад».

Но разве невозможность воплотить учение в жизнь говорит о его неправоте? Разве правда измеряется мерой ее практической применимости в жизни? Разве Христос проповедовал в рациональном и организованном Риме, а не в полудикой, бестолковой Иудее? Тогда и учение Христа неправильно – жизнь изменила и приспособила его, а не оно изменило жизнь.

То же самое с женой и детьми. В то время, когда Толстой спускался в подвалы Ржаного дома, жена с дочерьми выезжала на балы. В то время, когда Толстой проповедовал отказ от алкоголя и курения, его сыновья Сергей и Лев курили. Он называл это «пьянство папирос». «Лева огорчает меня своей папиросочной плохостью». Об Андрее и того хуже: он «оставил во мне тяжелое впечатление совершенной нравственной тупости». Толстой проповедовал человечеству, требуя от него измениться, но не мог изменить одного-единственного человека, свою собственную жену, которая спорила с ним, не уступала ему и даже пыталась его поучать. Как человек, надеявшийся изменить мир проповедью опрощения, самоограничения и любви, мог допускать такое рядом с собой, в своей семье?

54

Софья Андреевна имела пятнадцать беременностей, родила тринадцать детей. Пять из них, Петр, Николай, Варвара, Алексей, Иван, умерли. Первого своего ребёнка, Сергея, она родила, когда ей не было двадцати; последнего, Ивана, родила, когда ей было сорок четыре. С 1872 по 1875 у неё умерли один за другим трое детей. Смерть Ивана, Ванечки, просветлённого и много понимавшего мальчика, что-то бесповоротно изменила и надломила в ее отношениях с мужем. Но ещё до смерти Ванечки, в августе 1889 года, она говорила мужу, что «да, я очень тебя любила, только ничего из этого не вышло».

Беременности и роды давались ей тяжело. Во время первой беременности ее рвало четыре месяца подряд. Прежде чем родить сына Льва, она должна была лежать пять месяцев, чтобы сохранить беременность после того, как у неё случились два выкидыша. Роды Миши в 1879 году чуть не убили ее. После этого она боялась рожать, но у неё не было выхода. Через месяц после того, как она отняла сына Петю от груди, она уже снова была беременна. И когда через полтора года хоронила Петю, опять была беременна.

Толстой относился к жене с ветхозаветной жестокостью, как к тягловому скоту. В его отношении к ней было нечто животное. Он считал, что как муж имеет права на неё, и ни о каком ее отказе не могло быть и речи. О ее безопасности, желании и здоровье он не спрашивал и не думал. Она должна была рожать, и она беспрерывно рожала.

Кормление грудью было мучением для неё, потому что у неё воспалялись и трескались соски, любое касание причиняло острую боль. Но она все-таки кормила детей грудью. Вместе с молоком они сосали кровь. Только когда в 1884 году родилась Александра, она наняла деревенскую кормилицу.

Одно то, что она вырастила и выходила восемь детей, которые болели, простужались, падали и разбивались, у которых болели головы и животы, которые капризничали и плакали, бегали вокруг стола и громко пели, требовали внимания и задавали вопросы, одно это было – огромный, занявший всю жизнь труд. Сегодня Софья Андреевна была бы мать-героиня, но Толстой не видел в ее материнстве ничего героического. Он воспринимал все это как должное. В нем глубоко сидело допотопное, отсталое ощущение того, что мужчина хозяин женщины и распорядитель ее жизни. И она все должна ему.

Софья Андреевна не только сама учила своих детей, она еще сама кроила и шила для них одежду. Постельное белье тоже шила сама. В Ясной Поляне, если повар был пьян, шла на кухню и готовила. Домашнюю бухгалтерию тоже вела сама, правда, вынуждена была отказаться от этого дела из-за беременности. Беременная или только родившая, она вечерами сидела над рукописями Толстого, разбирала почерк, вникала в сокращения и исправления, иногда поправляла грамматические ошибки, переписывала бесчисленные листы. В Москве у нее была издательская контора во флигеле, где в учете и распределении тиражей ей помогали художник Колинька Ге и банкир Дунаев. Но главное в деле издания и распространения книг Толстого многодетная мать делала сама, сама была главным редактором, корректором, оптовым продавцом. Ещё вела учёт денег, полученных по подписке, и ведала рассылкой томов подписчикам.

Отношения с цензурой тоже были ее делом. Толстой до разговоров с властью по поводу запрета своих книг – а с некоторых пор запрещалось все, что он писал – не снисходил. Софья Андреевна ездила в Санкт-Петербург, где встречалась с цензором Соловьевым, и министром Горемыкиным, и даже с императором Александром Третьим. Император ее очаровал, она была восхищена им. Толстой с интересом слушал ее рассказы о визитах в высшие сферы, но не разделял ее верноподданических чувств и восторженных мнений. Она не обращала на это внимания и все равно делала так, как считала нужным.

Всю жизнь она называла его Левочкой, а иногда даже Левендопуло. Когда Толстой заболевал, она ухаживала за ним и лечила, преодолевая его упрямство. Он готов был умереть от воспаления с грязной тряпкой на ноге, но она, не слушая его, приглашала врачей. Она кормила его и заботилась о том, чтобы он был сыт, хотя он с некоторых пор делал все, чтобы уморить себя вегетарианской пищей и тяжелым физическим трудом. Она боролась с его вегетарианством со свойственным ей упорством и даже варила суп с мясом, а ему говорила, что без мяса. Или тайно подливала в его тощий супчик наваристый мясной бульон. Убедить ее в своём праве есть то, что считает нужным, он не мог. В конце концов он стал сам заказывать себе у повара вегетарианские блюда. Она обиделась.

Толстой работал над собой, чтобы научить себя самоограничению в еде. Под это он подводил целую философию. Софья Андреевна без всякой философии ела один раз в день, в пять часов. Это трудно представить, но так пишет ее сын Лев. В работоспособности она не уступала мужу – в ее комнате стояли лопата и грабли, она сама вырубала крапиву вокруг дома.

Ноша, которую она несла, была невероятно тяжела. Дети болели, муж болел и постоянно уезжал из московского дома в Ясную Поляну. Иногда его бесчувственность и даже тупость в отношении к жене поражает. Едва привезя жену, городскую девочку, в Ясную Поляну, он повёл ее на прогулку в дальнюю деревню за восемнадцать вёрст. Она еле дошла туда, обратно ее везли в прыгающей на колдобинах и ямах телеге и довезли едва живой. Ещё он водил молодую жену на скотный двор, чтобы входила в курс хозяйства, но ей становилось плохо от грязи и навоза. Он очень удивлялся.

Свою любовницу из прежних, до женитьбы, времен, крестьянку Аксинью Аниканову, он допускал в дом в Ясной Поляне мыть полы. Этого Софья Андреевна никогда ему не простила. То, что Тимофей, сын Толстого от Аникановой, служил в их доме кучером, она терпела.

Странно, что человек, проявлявший такую тонкую чувствительность в отношении других людей, был так безнадежно глух в отношении собственной жены.

55

Трудность любви состоит в том, чтобы любить ближнего. Дальнего любить проще, но о дальнем ничего не сказано, а сказано о ближнем: «Возлюби ближнего своего как самого себя». Кажется, простая формула, но только кажется.

Эти слова противоречат другим, в которых требуют от человека возненавидеть отца и мать, и жену и детей, и братьев и сестер, и саму жизнь свою. Как это сочетать? Какая уж тут любовь к самому себе, если возненавидел жизнь свою?

И вообще, какая любовь, если ненависть?

Под тонкой мирной землёй скрывается пучина разрушающего огня, подо льдом таятся мертвые глубины, под внешним обликом человека любящего скрывается человек ненавидящий.

Из семнадцатилетней девочки, в которую Толстой влюбился в возрасте тридцати четырёх лет, она через тридцать лет превратилась в женщину, которую он терпел и, чем более и далее терпел, тем сильнее, хотя и втайне от самого себя, ненавидел. Любовь к ней, к ее доброй, хорошей душе, сочеталась с ненавистью к ее духовной ограниченности: «С [оня] всё так же страдает духом». Она была отрезана от него в своей ограниченности и никогда не могла слиться с ним, встать с ним вровень, не могла подняться вверх, в верхние сферы, туда, где жил он со своей непрестанной и мучительной мыслью о Боге, любви и другом мире, другой жизни. Он всем своим телом и всей силой налегал на стену, чтобы проломить ее и открыть путь – не только для себя, но и для всех – в мир без насилия и лжи, в мир, где правительства не нужны и отмерли, где нет тюрем и церквей, где не вешают людей и не стреляют в зайцев, а она слушала об этом вожделенном мире вполуха и отмахивалась от его фантазий.

Странно сказать, что Толстой – пророк Толстой, мудрец Толстой, силач Толстой, герой Толстой – боялся Сони. Она не одобряла его занятий физическим трудом, когда он в самую страду косил двенадцать часов в день и нарабатывался до слабости в руках и ногах и полуобморока. Не одобряла, что он пашет. Но ещё сильнее она не одобряла, если он опаздывал на завтрак и обед. «Встал в 6 и пошел пахать. Очень приятно. Торопился, чтобы вернуться во время и к завтраку, и к обеду, но не миновал злобы. О, Господи, помоги мне [вымарана одна строка] любить, обличать любя и молясь».

Но не получалось любя и молясь. Не получалось не раздражаться на неё в ответ и не думать о ней плохо. Поэтому количество вымаранных строк в дневнике росло. Все его увещевания, весь его дар проповедника, все его слова, которые так сильно воздействовали на сотни людей, которые к нему приходили, и на миллионы, которые его читали – здесь, с собственной женой, оказывались бессильными, пустыми. «Говорил с С [оней] хорошо о том, чтобы жить не дурно. Для нее нет нравственной потребности. [Далее вымарано.]»

Он воспринимал ее как свой крест, который дан ему, чтобы нёс до смерти, и он многократно уговаривал себя любить эту моложавую взрослую женщину, гордившуюся тем, что она его жена, но с годами все более отдалявшуюся от него. Весь склад ее мыслей о жизни был чужд ему. Что надо было делать? Только одно, всегда одно, все время одно и то же: с мягкостью и терпением любить ее и тем менять ее. «Как скоро придет смерть! Думал: надо всё дело жизни сосредоточить на любовном воздействии на С [оню]. О, помоги, Господи! Иду гулять». Но она воздействию была не подвержена, вот хоть убейся!

Шёл гулять, возвращался умиротворенный и свежий и опять видел старое, надоевшее ему, выражение самоуверенности на ее лице, когда она свысока объясняла ему, что он во всем неправ. Купил породистых лошадей, лошади перемерли, один убыток; пишет про богословие, читать этого никто не будет, писал бы лучше романы, которые все хотят читать; толстовцы тёмные заполонили дом, особенно противен еврей Фейерман; отчего ты опять не ешь котлеты, ты своим вегетарианством совсем заморил себя; где деньги, семья большая, денег мало, нужно больше; как ты посмел отдать рассказ в журнал этой еврейки Гуревич? и так она постоянно вела упорную, не на день не прекращавшуюся борьбу с тем, что он считал в себе и в жизни самым важным. И постоянно ее куцые мысли о Non resistance, то есть о непротивлении злу насилием.

«За обедом обиделся на С [оню] за приставанье об еде. Спасибо, что тотчас же после обеда пошел извиниться. Образец женских рассуждений: Я. Какие чудные статьи о Non resistance. Она. Да, только разговоры. Все знают и никто не делает, потому что невыгодно. Я. Да от того, что не внушают. Она. Сколько ни внушай, не будут делать. Я. Отчего ж, если бы внушали, хоть так, как внушается святость причастия. Ведь никто не выплюнет причастия, хотя бы под угрозой казни это велели. Она. Да, это-то пустяки, легко, это всякий сделает, а того нет. Я (озадаченный). Да ведь я говорю, что несмотря на то, что это пустяки, и не сделают. Ты не понимаешь. Она. Что ж тут понимать? Я и дальше-то всё поняла. Это ты только всё одно и то же размазываешь».

Она, значит, и дальше все поняла, а он, значит, размазывает. И так все время. Он объявил войну правительству, как сборищу преступников, поработивших народ – она в ответ укоряла обросшего седыми волосами, поседевшего и полысевшего в мыслях и трудах Толстого за то, что он пишет запальчивые статьи, укоряла и стыдила, как незрелого мальчика, который сам не понимает, что творит.

Его желание освободиться наконец от собственности, которая есть материальное выражение несправедливости и несвободы, было ей чуждо, и не просто чуждо, а враждебно. Он жил в другом мире, вернее, пытался перейти в другой мир, она прочно оставалась в этом и прилагала все силы, чтобы устроиться в нем хорошо. «Вчера б [ыло] очень тяжело слушать жалобы С [они] на труды с именьями. Накупила, бедная, сама не знает зачем и не знает что делать».

Но и он тоже не знает, что делать.

«Дома оргия на 25 человек. Еда, питье».

«Дома толпа праздная, жрущая и притворяющая [ся]. И всё хорошие люди. И всем мучительно. Как разрушить? Кто разрушит?».

«Тяжело дома. Упадок нравственный во всех большой. Усталость и признанье своей неправды».

Толстой любил свою жену, принуждал себя любить ее и уговаривал себя любить и прощать ее, но вдруг мирную землю разрывал изнутри огонь, и все взрывалось и летело в пропасть, когда он с искаженным лицом собирал вещи в холщовый мешок и надевал старое пальто, чтобы оставить ее и ехать в Америку. Куда угодно, лишь бы отсюда, прочь от неё, от ее поверхностной болтовни, от ее самуверенности и самовлюбленности, от ее непонимания, от ее скуки, от ее страдания, в котором она винила его. Она в этот момент была беременна и уже чувствовала схватки, но ее беременность он никогда не принимал в расчет.

56

Человек, ставивший своей целью научить мир любви, сам не мог напитать любовью свою семью и жил в разорванной, нервной, беспокойной атмосфере, где сталкивались характеры и убеждения. Учитель человечества не умел научить своих детей. Он отстранялся от своих детей и не участвовал в их воспитании, во всяком случае, не участвовал так, как этого хотела его жена. От детей и общения с ними он уходил в свой кабинет, к своим толстовцам, к своим крестьянам, к проповедникам в тулупах и писателям в поддевках. Он мог просидеть ночь у постели больного сына, но он не мог внушить им то, во что верил, что знал. «И роскошь мучительна, стыдна, отравляет всё, и тяжелы сыновья своей чуждостью и общей всей семье самоуверенностью исключительной, – то же у дочерей».

Другие ищут спасения и укрытия от мира в своей семье. Толстой искал спасения от семьи в миру. Из тесного мирка семьи он все время уходил в огромный, наполненный толпами, пронизанный дорогами и железными дорогами, бьющийся в поисках истины мир. И ушёл в конце концов.

Когда родился первый сын Сергей, Толстой подходил к его кроватке, смотрел на маленькое существо, приветственно махавшее ему ручками и ножками, и с недоумением произносил: «Фунт!» или «Сергулевич!» Когда Сергей вырос, он смотрел на него с тем же недоумением, словно не мог понять, какое отношение к нему имеет этот взрослый, рано полысевший человек. Внутренне, то есть про себя, и в дневнике, он осуждал Сергея за его иронический стиль общения и отношения. Мудрый, всепонимающий, прощающий и любящий людей Толстой странным образом не понимал, что иронией его сын защищается от своего великого отца, рядом с которым, да и вдали от которого, он чувствовал себя маленьким и мелким человеком. Как иначе смягчить чувство собственной неполноценности и незначительности, если не иронией? Трудно человеку быть сыном горы.

Сын Лев, которого крестьяне в Ясной Поляне называли Ле Левич, делал вещи, которые не мог и не должен был делать сын Толстого: курил, вёл легкомысленный образ жизни и однажды, увлечённый товарищем, ходил в бордель. Отец считал сына глупым и наглым. Лев младший побывал в двух крайних точках, то есть полностью принял авторитет отца и его учение и полностью отверг учение отца и опрокинул – для себя – его авторитет. Как последователь Толстого, он ездил в самарские степи помогать голодающим и чуть не умер там от тифа, а как противник Толстого он сделал все, чтобы объяснить людям вред толстовства и сомнительные личные качества Толстого. Он рассчитался с отцом в своих мемуарах, где последовательно и подробно объяснил всему миру, что его плохо воспитывали, плохо учили, дурно кормили и плохо укладывали спать в комнате с жаркой печью и без свежего воздуха. Наверное, все это правда, так же как и то, что Толстой виновен в русской революции, нездоровой атмосфере в семье, вредном влиянии и нервной болезни сына.

Не мудрено Ле Левичу было заболеть нервами, когда видел такое: «В селе Патровка, где я жил, десятки умирали ежедневно, так что священник не успевал хоронить. В глиняных мазанках, покрытых выше крыш снегом, на земляном полу лежало иногда в ряд пять-шесть тифозных и среди них уже умершие».

И такое: «С ужасом помню одну голодную семью села Патровка, члены которой, безносые, с красными глазами и зиявшими ранами на щеках, все были заражены сифилисом. Они ели вместе из общей деревянной чашки, которую мы носили им отдельно». (Л. Л. Толстой Опыт моей жизни).

Но Толстой не верил в нервную болезнь сына, относя ее к избалованности характера и изломанности натуры. А может, он не верил в нервные болезни вообще, считая их выдумкой избалованных жирной пищей и мягкими постелями людей, выдумкой цивилизации и медицины, в которую тоже не верил.

«Когда профессор по нервным болезням в Московской клинике Кожевников, осмотрев меня, объявил родителям, что мне остается по большей мере два года жизни, отец пришел ко мне и стал «утешать», говоря, что «каждому дан свой круг жизни: одному – сто лет, другому – два года, третьему – двадцать пять».

Никогда не забуду, с каким ужасом я взглянул на него, не веря, что он может быть таким жестоким. До сих пор я не понимаю, как мог он сказать это. Вероятно, чтобы утешить самого себя в случае моей смерти, забывая, что приговоренным-то был именно я.

Эгоизм его не знал пределов».

Так пишет Лев младший о Льве старшем, тот самый, который мальчиком-гимназистом часами просиживал в низкой комнатке отца, где от густого сигаретного дыма не было видно лиц и все говорили о том, как жить и где правда и какая несправедливость царит в мире и как неправильно устроен мир. И уходил спать, переполненный словами взрослых и взбудораженный идеями отца, которого тогда любил и боготворил.

Толстой вообще говорил иногда детям странные вещи. Дело не в любви. Он любил Сашу, «голубушку». Когда она болела, по ночам сидел с ней, давал воды. Плакал, когда она, больная туберкулёзом, уезжала в Крым. После смерти Маши не было человека ближе ему, чем она. И не понять нам, зачем он говорил такое девочке-подростку. «Бывало войдешь к нему. Он долго, пристально смотрит на меня, потом с грустью скажет: – Боже мой! Как ты дурна! Как ты дурна!» (Александра Толстая Жизнь с отцом). А четырнадцатилетней внучке Анне однажды сказал: «Да ты вдова Чистоплюева, у которой девять человек детей». Толстовский юмор? Она запомнила на всю жизнь.

Дочь Маша, серьезная и просветленная, на которую Толстой смотрел с умилением и одобрением, ходила на пруд и стирала с мостков, как баба. Ещё она ходила вместе с ним на сельские работы и без задержки шла и ехала в любую, ближнюю или дальнюю крестьянскую избу, где был больной, которому она могла помочь. Ни грязь изб, ни раны, нарывы, гнойные язвы, переломы ее не пугали. Она всю свою жизнь отдала отцу, приняв его учение, но у неё не было силы, как у отца. И только у матери, у Софьи Андреевны, болела за неё душа, только она жалела ее и думала о ней: «Слабенькая…»

Детей своих он измучил. Его учение, требовавшее серьезности, аскетизма, отказа от благ жизни, скромности в одежде и еде и постоянной мысли о Боге и спасении души, довлело над ними и давило на них. Сын Лев писал из Парижа, что думает о самоубийстве. Дочь Маша восклицала: «Тоска! Тоска!» Сын Сергей говорил коллеге: «Да кому мы с Вами нужны!» Всем был нужен Толстой, всем нужен любимый Лев Николаевич с добрым лицом и седой бородой, всем нужен он, а кому нужны они, как-то случайно и будто бы даже без его ведома появившиеся на свет и теперь вынужденные жить в его тени и рядом с ним?

Семья его росла и ветвилась, у детей появлялись дети, он рассказывал внукам и внучкам сказки и играл с ними в городки. Но никто из этого шумного племени не знал, как он одинок среди них и как раним. «Да еще, девочки уехали и не простившись. Я буду плакать, как прадедушка».

57

Писать о его жизни кажется невозможным, потому что он свою жизнь, свои мысли и свои чувства очень подробно, с присущей ему точностью и силой, рассказал сам. Поэтому у Бунина в его «Освобождении Толстого» четверть текста принадлежит самому Толстому, а у Иоанна Шаховского в его «Толстой и церковь» множатся и множатся цитаты из Толстого. «Войну и мир» он цитирует целыми страницами. То же обилие цитат у Алданова в его «Загадке Толстого». И действительно, зачем нам рассказывать то, что он сам рассказал? Его силы и глубины мы всё равно не достигнем.

Десятки людей оставили о нем мемуары, составляющие сотни томов. Дети Толстого написали об отце в воспоминаниях и дневниках. Софья Андреевна на каждой странице своего дневника писала о нем: что делал, что говорил, что ел, что у него и как болело. Кому этого мало, обращается к его огромной переписке с сотнями людей и находит там подробности жизни и мысли. И ещё есть гигантский, циклопический дневник Толстого, занимающий тысячи страниц и охватывающий десятилетия. Если его книги дают нам Толстого в виде экстракта, Толстого, обработанного и добытого самим Толстым, то его дневники это огромные горы и развалы Толстого, ещё не прошедшего обработку, ещё не промытого, не выявленного и не кристаллизованного. Там он записывает свои мысли и часто сам себе говорит, что нет, плохо сказал. Этот неокончательный, сиюминутный, промежуточный Толстой, Толстой, застигнутый на прогулке, где ему особенно хорошо думалось, Толстой, задумавшийся с ложкой или пилой в руках, Толстой, записывающий мимолетные подробности дня и спонтанные реакции души – очень важен для того, чтобы понять, что внешний, всеми видимый Толстой совсем не равен Толстому внутреннему.

Толстой, проживший сам с собой восемьдесят два года, себя искал до последних дней. И мы не знаем, нашёл ли.

Но так обстоит дело с каждым из нас. Все мы внутри себя другие чем снаружи. Снаружи мы жесткая определенность и деревянная негибкость поступков и слов, а внутри мы текучая, все время меняющаяся, зыбкая и неустойчивая река, не знающая остановки. И глубина того, что внутри, почти никогда не имеет выхода наружу.

Каждый день Толстого известен в подробностях, от каши на завтрак до котлеты на обед, от ссоры с Софьей Андреевной до беседы с кем-нибудь из «темных». Своё физическое состояние он описывал в дневнике так подробно и точно, что современный врач сможет поставить по описаниям диагноз. Врач Сегалин так и сделал и в результате в своей книге пришёл к выводу, что Толстой был эпилептик. Свои беседы с людьми он записывал каждый день, кто что сказал, и свои реакции и слова тоже. Но вот только из всего этого делают прямо противоположные выводы: Бунин что он гений и светоч, Шаховской что он исчадие ада, и за ним стоит дьявол. Так и пишет про икону двуногого Зверя с рогами как у агнца, которая сама собой появилась на шее Льва. Толстой, отмеченный знаком дьявола – старая побасенка православной церкви.

На самом деле Толстого нельзя понять, как, вероятно, нельзя понять любого человека. В этом нет ничего удивительного и странного. Что в человеке происходит, до конца неизвестно. Литература – это только версии. Читая биографию Уитмена, Толстой посмеивается над ее автором и вообще над авторами биографий, которые делают вид, что знают о своём герое все или хотя бы что-то важное. «Биограф знает писателя и описывает его! Да я сам не знаю себя, понятия не имею. Во всю длинную жизнь свою, только изредка, изредка кое-что из меня виднело [сь] мне». Так что и то, что мы пишем тут – совсем не биография, а что-то совсем другое.

Вглядывание в Толстого. Попытка узнать Толстого. Приближение к Толстому.

58

Он мечтал пострадать, мечтал о грязной, холодной и вонючей тюремной яме. Яма казалась ему самым заветным, самым лучшим местом для человека, где возвысятся все его мысли и чувства. Тюремных вшей он называл «святыми». Толстовец учитель Калачёв, осужденный на четыре года заключения за отказ от военной службы, писал ему из тюрьмы бодрые письма, и Толстой восхищался Калачёвым и тюрьмой. «И вот каторжники, матершинники, во вшах, а духовному состоянию их прямо завидуешь!». С мраком в глазах и без улыбки посмотрели бы на умиленного дедушку узники русских концлагерей, до которых оставался всего десяток лет.

Терновый венец мог бы увенчать его жизнь и крупную, бородатую, всклокоченную седую голову, но он не получил тернового венца и не сподобился того, что так щедро получали люди вокруг него: тюрьмы и ссылки.

Мечтал он тюрьме ещё и потому, что она была бы для него освобождением от «тяжелых условий жизни», то есть от жизни с Софьей Андреевной в Ясной Поляне, где ему готовили отдельную вегетарианскую еду и где он ел сладкое с одной тарелки с внучкой Таней, которую называл Татьяной Татьяновной.

Иезуитская политика правительства относительно Толстого состояла в том, чтобы арестовывать, ссылать и сажать людей вокруг него, но его самого не трогать. На этот предмет существовала точная инструкция: «Согласно указаниям господина министра внутренних дел, надлежит придерживаться следующих мер: оставляя в стороне самого графа Льва Толстого, – ввиду имеющихся по сему предмету высочайших указаний, следует неустанно следить за распространителями его запрещенных сочинений, и лиц, уличенных в этом, привлекать к законной ответственности…». И так выходило, что тот, кто говорил, как людям жить, оставался на свободе, в своём доме и имении, а тот, кто принимал произнесенную им истину, насильственно отправлялся в дальние края.

Толстого не трогали, причин этому много. Он был известен на весь мир, и ссылать автора великих книг в Сибирь было себе дороже: репутация сильно пострадает. Он был граф, принадлежал к высшему сословию и был лично знаком со многими, кто тоже в это сословие входил. Бывали в его доме: Сипягин⁵, Эрдели⁶, Столыпин-брат⁷, Принц Ольденбургский⁸, Булыгин⁹. Арестовать Толстого за его сочинения значило бы вызвать скандал и пересуды об императоре и его сподручных. Он знал так много людей, и так много людей приходили к нему и писали ему, что любые меры против «милого дедушки» (так называл Толстого его секретарь Булгаков) взбаламутили бы Россию. Дошло бы и до уличных протестов.

Все это так, но Толстой прекрасно знал цену славословиям. Может быть, думал о том, что те, кто восторженно приветствовал Христа, когда он на ослике въезжал в Иерусалим, и те, кто с любопытством пришли смотреть на его казнь – одни и те же люди. «Я в этом отношении никак не поддаюсь самообману и очень хорошо знаю, что все эти толки о необходимости празднования моего 80-летия при решительных против меня мерах правительства тотчас же заменятся для большинства моих чествователей признанием давнишней необходимости принятия против меня тех мер, которые принимаются против моих друзей. „И давно, мол, пора поступить так“».

Но если его не трогали, то это не значит, что ему давали спокойно жить. Нет, его планомерно и последовательно нервировали, шокировали, пугали и душили. Начали с двухдневного обыска в Ясной Поляне в июле 1862 года, проведённого в его отсутствие жандармским полковником Дурново, когда с треском рвали половицы и закидывали невод в пруд – и кончили административной высылкой из Тульской губернии ближайшего сподвижника Черткова и арестом в августе 1909 года секретаря Толстого Гусева. Его выслали в Пермский край.

Нижегородского слесаря Молочникова осудили в 1908 году на год заключения в крепости за то, что хранил запрещённые произведения Толстого. Год – за книги! Тогда Толстой сказал две вещи. Во первых, что при любых обстоятельствах не откажется делать то, что делает. А во вторых, попросил посадить себя в тюрьму. «И потому опять и опять прошу и советую всем, кому неприятно распространение моих писаний, взяться за меня, а не за ни в чем неповинных людей. Советую потому, что только этим путем они, кроме того, что перестанут ронять себя, делая явную несправедливость, и на деле достигнут своей цели освобождения себя хоть на время от одного из своих обличителей».

Его не послушали, конечно. Продолжали запрещать его писания. Его «Исповедь» в 1881 году была запрещена духовной цензурой, цензором был ректор Вифанской семинарии протоиерей Сергиевский. Под запретом эта вещь была двадцать пять лет. Статья «В чем моя вера» была запрещена. «О голоде» была не пропущена цензурой. Номер журнала «Вопросы философии и психологии» со статьей Толстого о голоде был арестован. Статья «Рабство нашего времени» была запрещена. «Не убий», написанная в 1900 году, в России легально впервые напечатана в 1917 году. «Не могу молчать» публиковалась за границей в переводах, а в России была запрещена вплоть до 1917 года. «Крейцерову сонату» запретили. «Власть тьмы» запретили. Антивоенный «Карфаген должен быть разрушен» удалось опубликовать в Италии на итальянском, а в России на русском в подцензурной прессе – нечего было и думать. Из собрания сочинений изъяли том, который содержал работу «Церковь и государство».

Когда Софья Андреевна, издававшая собрание сочинений, не знала, печатать ли четырнадцатый том, содержавший запрещённые цензурой «Соединение, перевод и исследование четырех Евангелий», Толстой, со свои типичным юмором, предложил ей издать том, состоящий из одних точек.

Продолжали гнуть своё, давить и запрещать, называли Толстого «полоумным» (Победоносцев, в письме), грозили людям карами за участие в юбилее Толстого, выпускали секретный циркуляр о запрете хоронить Толстого по христианскому обряду, отлучили Толстого от церкви, продолжали наказывать людей за чтение его книг и репрессировать за веру – пока не довели до революции.

Конечно, тогда не было прослушки, и Толстой свободно и спокойно мог разговаривать с людьми в Хамовниках и в Ясной Поляне. Но шпики тогда были, и в большом количестве. Толстой с некоторых пор был окружен шпиками. Один даже явился к нему и просил одобрить его деятельность как стукача. Агенты наружного наблюдения стояли у въезда в его Ясную Поляну и стерегли его московский дом. Тамошнего соглядатая в синих очках и чёрной шляпе знали все, даже дети Толстого, включая маленькую Сашу. Третье отделение делало попытки внедрить шпиона в окружение Толстого. Студенты, посещавшие Толстого, попадали под негласный надзор. Секретаря Толстого Гусева арестовали и выслали за то, что он рассылал по почте запрещённые произведения Толстого, а у него с некоторых пор других и не было. Земского врача Марию Холевинскую арестовали, посадили в тюрьму и выслали в Астрахань за то, что она дала рабочему И. П. Новикову почитать книгу «В чем моя вера». Толстовца Буланже вызвали в полицию и поговорили с ним так, что он быстро распродал имущество и уехал из страны. Крестьянина Фокина, отказавшегося от военной службы, упрятали в тюрьму, из которой он трижды бежал, а его трижды возвращали. Он провёл в тюрьме восемь лет четыре месяца, а когда вышел, его обязали четыре года каждую неделю ходить отмечаться в полицию в город, до которого от его деревни было восемьдесят пять вёрст.

Великая власть стоила мелкие пакости Толстому. Когда Софья Андреевна устраивала в Москве благотворительный концерт, агенты полиции, специально посланные на улицы, встречали публику на дальних подступах к залу и рассказывали, что идти бессмысленно, билетов нет.

59

В последний год своей жизни Толстой однажды не узнал внука, бегавшего по дому в Ясной Поляне. И имя мальчика ничего ему не сказало. Софье Андреевне пришлось объяснять, кто это. Жену сына Ильи Соню он тоже не узнал: «Ты не обидься, я знаю, что я тебя очень люблю, но кто ты, я забыл». Память он терял не без удовольствия – старик чувствовал себя ребёнком, у которого нет прошлого, ему было приятно уплывание в тёплую тьму смерти.

Но одновременно он помнил из прошлого вещи, которых никто не знал. Домашние не знали, отчего у крестьянина фамилия Суворов, и только Толстой помнил, что в незапамятные времена его предок напивался и кричал: «Я – генерал Суворов!» Отсюда фамилия.

Ставили на граммофон чёрный жесткий круглый диск, на него никелированную штуку с иголкой, диск кружился, в зале звучали балалайка и гопак, и старец с бородой весело хлопал в ладоши и стучал об пол сапогами.

Но было имя, которое он помнил всегда, был человек, чьё лицо выплывало перед ним из дали ушедшего времени и всегда было отдельно от всех других лиц: Шабунин.

Ротный писарь 65-го Московского пехотного полка Василий Шабунин не вынес издевательств офицера и ударил его по лицу. Шабунина судил военный суд. Толстой вызвался защищать писаря. В своей защитительной речи он упирал на тупость подсудимого и его идиотизм, усиленный вином, и говорил о статьях законов: 109-я, 126-я, 116-я. Это было в 1864 году, а в 1903, когда была опубликована речь Толстого на суде, он назвал ее глупой и жалкой, потому что тот, давний, тридцатипятилетний Толстой уповал на законы, писаные людьми, а этот, семидесятипятилетний Толстой, знал, что есть закон Бога, который запрещает убивать, и никакие человеческие законы отменить его не могут. И ещё знал, что «государственное устройство, немыслимое без убийств, несовместимо с христианством».

Немыслимо, невероятно, что они решили убить человека за его глупый поступок, но они так сделали. Расстреляли писаря за то, что он возмутился, что его заставляют переписывать бумаги, а сами в писарском деле ничего не смыслят. Так сказал трём военным судьям Василий Шабунин на суде. Ну что за чепуха. Они убили человека из-за ссоры над бумагами. Конфликт между писарем и его начальником, произойди он в любой гражданской канцелярии, кончился бы увольнением писаря, судом над ним за хулиганство, заключением на краткий срок за рукоприкладство, но никогда – расстрелом. И только в армии писаря положено убить.

Убийство в соответствие со статьями законоположения, совершенное на его глазах, было для Толстого таким переживанием и потрясением, которое он никогда не мог забыть, не мог изгнать из своей души. В убийстве маленького писаря огромным государством для него было что-то такое, что проясняло раз и навсегда преступность государства и беззащитность человека.

При расстреле присутствовал священник, что должно было доказать и самому Шабунину, и всем людям вообще, что Христос одобряет убийство.

Толстой иногда говорил о людях странные вещи. Однажды об поведал, что люди делятся на тех, кто с заминкой, и на тех, кто без заминки. Тех, кто с заминкой, он не очень любит, а любит тех, кто без заминки. И пояснил примером: вот Достоевский человек с заминкой, а Тургенев без!

Люди с заминкой и без заминки, люди разные и всякие, бедные, мучающиеся жизнью, делающие тяжкий труд, ищущие смысла, бредущие в потёмках, страдающие, пашущие, пьющие, болящие, попадающие под суд, идущие в тюрьму, покорно становящиеся к стенке, когда им велят – люди уязвляли его в самое сердце своими усталыми лицами, своей потертой одеждой, своими улыбками, своим сиротством. Если Бога нет, то все мы сироты. Но Толстой знал, что Он есть, вернее, очень хотел, истово хотел знать, что Он есть. Доказывал себе всю жизнь, что Он есть. Людей ему было так жалко, что слезы навертывались на глаза. Толстой плакал.

Он был чувствителен и не стыдился этого. Ближние не удивлялись, когда, читая чьё-нибудь письмо, он вдруг резко поворачивался и уходил в слезах. Дочь Татьяна успокаивала гостей, видевших такие сцены, говоря, что его ещё в детстве звали «Лева-рева»¹⁰. Много раз в своей жизни Толстой плакал над людьми.

Революционер Жебунев, член исполнительного комитета Народной воли, после заключения и ссылки приехал к нему в Ясную Поляну и не захотел спорить с ним, хотя Толстой вызывал его на спор. Но измученный шестью годами ссылки Жебунев не мог спорить. Душа его устала и перегорела. Задора больше не было. И Толстой, почувствовав усталость и боль человека, заплакал.

Студент Скипетров, бросивший московский университет, потому что прочитал книги Толстого и поверил, что человек должен трудиться на земле, пришёл к Толстому в Ясную Поляну и рассказал ему о себе. Он был болен чахоткой и несмотря на болезнь – или благодаря ей – ощущал жизнь сильно и остро. Молодой и старый сидели рядом на скамейке в парке и вместе чувствовали душевный подъем от того, что жизнь светла. И оба плакали от этого.

60

И были сны. Много снов. Толстой был из тех людей, что сохраняют воспоминание о сне и могут связно рассказать о том, что происходило в зыбкой атмосфере другого измерения, куда он попадал, когда его тело оставалось лежать в чёрной тьме на белой простыне. А сам он отлетал туда, где логика и правила земного мира не действовали, но сам он оставался тем же, что и был, то есть упрямым Львом, Левочкой, Толстым, стоящем на своём и против всех.

Самое безобидное, что упрямый Лев делал во сне, были танцы. Толстому снилось, что на балу все танцевали по-новому, а он один по-старому. Нелепый, смешной упрямец. Но он от своего старинного способа танцевать не отступал: все как хотят, а он вот так.

Тяжесть дня продавливалась в ночь. Невыносимый напряг души, которую днём рвали на части Соня, дети, бесчисленные люди, ночью приводил к кошмарам. Иногда сны были такие страшные и бесформенные, что он даже сам с собой не мог говорить о них: «Видел ужасный сон…». А иногда жуткие картины были отчётливы. «Ночью кошмар; сумашедшая, беснующаяся, к [оторую] держат сзади».

Не станем предполагать, кто это сумасшедшая, которую держат сзади, чтобы не бросилась на него. Не будем объяснять и трактовать сны Толстого. В этом было бы что-то бестактное.

В другой раз ему приснилось, что он был Христос, но только частью себя. «Я был то Христос, то воин; но больше воин. Помню так ясно, как надевал меч». Проснулся – и тут же мысль: что чувствовал Христос человек? Как чувствовал Христос?

Иногда во сне он попадал туда, куда так рвался и так мучился попасть в жизни. Куда это? Так прямо и не скажешь. Но истончалась стена между тем миром и этим, и делалась прозрачной, колебалась и исчезала, и тогда он оказывался в светлом, лёгком пространстве всепонимания. «Видел во сне, что кто-то передает мне письмо или молитву Оптинского старца (забыл, как зовут) – старца учителя, я читаю и восхищен этим писанием. Там много всего прекрасного, спокойного, старчески мудрого, любовного, но я всё забыл, кроме одного, особенно тронувшего меня: то, что он никого ни учить не может, ни советовать поступить так или иначе. […] Всё это так плохо размазано, записано здесь, а во сне это было удивительно на 3/4 печатной странички».

Какое имя он забыл? В Оптиной пустыне он встречался со старцами Амвросием и Иосифом.

Иногда действительность и сон смыкались, во сне происходило то же самое, что наяву, и он сам был во сне самим собой, то есть человеком не робкого десятка, при всём своём непротивлении злу насилием готовым дать отпор. И ещё какой. «Ему снилось, что он взял где-то железный кол и куда-то с ним отправился. И вот, видит, за ним крадётся человек и наговаривает окружающим: „Смотрите, Толстой идёт! Сколько он вреда всем причинил, еретик!“ Тогда Лев Николаевич обернулся и железным колом убил этого человека. Но он через минуту же, повидимому, воскрес, потому что шевелил губами и говорил что-то». (В. Булгаков Толстой в последний год его жизни).

61

А ведь он действительно писал такие вопиющие вещи, за которые правительство должно было упрятать его в тюрьму. Все, что он писал, было против власти, против полиции, против армии, против суда, который он не признавал, потому что «Не судите, да не судимы будете» (Мф, 7, 1—2). Толстой, как трактор, отваливал налево и направо пласты лжи, на которой стоит жизнь. А как жить правительству без лжи? Правительство опасалось за порядок, за себя, за свою власть, но все эти люди не могли не опасаться и за что-то большее – за почву под ногами, за саму основу жизни. Они его боялись. Победоносцев, к которому Толстой относился со смесью презрения и отвращения, писал, что он в ужасе от того, что пишет «гр. Толстой». Казалось, могучий старик сделает ещё усилие, напишет ещё одну статью, его последователи тайно и упорно понесут его слово по России – и тогда страна сдвинется, земля задрожит, надвое разойдутся русские леса, как когда-то разошлось Красное море перед Моисеем…

Толстой не верил в партии, в политику, в выборы, в общие решения, он верил только в человека. В революцию он тоже не верил и совершенно правильно рассудил, что после революции власть перейдёт в руки других людей, но при этом останется неизменной. Все изменения только видимость до тех пор, пока люди не изменят самих себя и свою жизнь. Но по закону отворачивания и отвиливания людей от того единственного, что они должны сделать, они отворачивались от того, что им внушал Толстой. Люди как раз верили и верят в партии, в политику, в вождей, в общие решения и в решения, принимаемые голосованием. Хотя для того, чтобы изменить себя, голосовать не нужно.

Революция, при всей трудности ее устройства, оказывается несравнимо легче, чем сосредоточение людей на собственной душе.

Толстой писал такие вещи, что их нельзя печатать до сих пор, не то что проходить в школе. Их и не печатают. Толстой не дошёл до России, в опыте народа Толстого нет, и его нет в коллективном сознании людей. Его отсекли и не пустили. Его воззвания и прокламации, если посмотреть на них глазами сегодняшней власти, так же ужасны и опасны, как были сто двадцать лет назад.

Партию можно запретить, а как запретить русского классика Толстого? Это неприлично. Да и зачем? Все можно фальсифицировать: политику, выборы, Толстого. Поэтому он до сих пор ходит тайными путями по России со своими брошюрами и листовками. Если же кто додумается, например, раздавать его «Солдатскую памятку» и «Офицерскую памятку» солдатам и офицерам, то его арестуют и посадят, и не объяснишь тогда суду, что это написал в Гаспре более ста лет назад один упрямый и больной старик.

«Но вот получается приказ выступать твоей роте или эскадрону и взять боевые патроны. Ты едешь или идешь, не спрашивая, куда тебя ведут.

Полк подводят к деревне или фабрике, и ты видишь издалека, что на площади толпится народ, деревенский или фабричный, мужчины, женщины с детьми, старики, старухи. Губернатор, прокурор с полицейскими подходят к толпе и о чем-то толкуют. Толпа сначала молчит, потом начинают кричать всё громче и громче, и начальство отходит от народа. И ты догадываешься, что это крестьяне или фабричные бунтуют и тебя привели усмирять их. Начальство несколько раз отходит от толпы и подходит к ней, но крики всё громче и громче, и начальство переговаривается между собою, и тебе дают приказ заряжать ружье боевыми патронами. Ты видишь перед собой людей – тех самых, из которых ты взят: мужчин в поддевках, полушубках, лаптях, женщин с детьми в платках и кофтах, таких же женщин, как твоя жена или мать.

Первый выстрел приказывают пустить через головы толпы. Но толпа не расходится и еще громче кричит; и вот тебе приказывают стрелять по-настоящему, не через головы, а прямо в середину толпы.

Тебе внушено, что ты не ответственен в том, что произойдет от твоего выстрела. Но ты знаешь, что тот человек, который, обливаясь кровью, упадет от твоего выстрела, убит тобою и никем другим, и знаешь, что ты мог не выстрелить, и тогда человек не был бы убит

Что тебе делать?»

Это он к солдатам. А вот что к офицерам.

«Кроме того в прежние времена, если войска и употреблялись против людей из народа, то те, против кого они употреблялись, были, или по крайней мере считались, злодеями, готовыми убивать и разорять мирных жителей, и поэтому для общего блага полагалось нужным уничтожать их. Теперь же все знают, что те, против кого высылаются войска, большей частью смирные, трудолюбивые люди, желающие только беспрепятственно пользоваться плодами своих трудов. Так что главное и постоянное употребление войск в наше время состоит уже не в воображаемой защите от неверных и вообще внешних врагов и не от злодеев бунтовщиков, врагов внутренних, а в том, чтобы убивать своих безоружных братьев, которые вовсе не злодеи, а смирные, трудолюбивые люди, желающие только, чтобы у них не отнимали то, что они зарабатывают. Так что военная служба в наше время, когда главное назначение ее в том, чтобы угрозой убийства и убийством удерживать порабощенных людей в тех несправедливых условиях, в которых они находятся, – уже не только не благородное, но прямо подлое дело.

И потому офицерам, служащим теперь, необходимо подумать о том, кому они служат, и спросить себя, хорошо или дурно то, что они делают?»

Это, конечно, подрывные прокламации и обращения. За них тогда судили и ссылали, а сегодня их не найдёшь в хрестоматиях. Их не запрещают, но их укрывают от людей.

И снова он говорит о том, что не будет изменен наш мир, пока люди не изменятся.

«Еще хотелось написать: не конгрессы мирные нужны, а непокорение солдатству каждого».

62

Жизнь устроена неправильно, вся, целиком, от начала до конца и сверху донизу неправильно, неправильно в большом и малом, в религиозных основах и государственных установлениях, неправильны войны, но и мир неправилен, хотя, конечно, лучше мир, чем война. Но и в мирные дни люди убивают, порабощают и поедают друг друга. Алехин, толстовец, рассудил – и Толстому понравилась его мысль – что христианство начинается тогда, когда кончается людоедство. Но оно не кончается.

И не кончится никогда, пока люди будут жить ложью и обманывать самих себя все новыми и новыми сказками о прогрессе, улучшенных учреждениях, усовершенствованных способах и прочая и прочая. Какой смысл в гуманизации армии, когда армия это механизм для убийства, по сути своей не поддающийся никакой гуманизации? Какой смысл улучшать положение рабочих на фабриках, это тоже самое, что улучшать положение женщин в публичных домах, закрывая глаза на то, что само существование публичных домов зло. И так во всем. «The next best thing есть ужасная вещь, это лучшая (next best) – дьявол, лечение сифилиса и воспитательн [ые] дома при поощрении разврата, Красный крест при поощрении войны, инспекторы рабочих, школы, кассы и т. п. при поощрении фабричн [ого] производства, сумашедшие дома при поощрении сведения с ума, поощрение лечения при губящем здоровье образе жизни – и мн [огое] др [угое]. Бог, природа ли к каждому яду приложили противоядие. И люди озабочены тем, чтобы усовершенствовать противоядие так, что [бы] не избегать ядов».

Так что же делать? Однажды к Толстому пришёл нищий мужик, бывший солдат. Этот человек не имел ничего, кроме рваного зипуна и грязных порток, и сам он был грязный, нечесаный, немытый. В огромном мире вещей, где громоздились многоэтажные дома, и стояли сотнями столы, шкафы и стулья, и тарелки на столах, и сервизы за стеклом, и обувь тысячами пар, и самовары, и лампы с абажурами, дающие уют, и длинные пальто, и средние пальто, и короткие пальто – в огромном мире собственности этот мужик по какой-то странной случайности не имел ничего. Как так может быть? И в чем тогда справедливость? Мужик пришёл сказать Толстому, что знает способ исправить эту ужасную, несправедливую случайность: экспроприация. «Сейчас б [ыл] нищий, мужик, бывший солдат, говорит иностранными, ненужными словами, но смысл речей один: ненависть к правителям, к богатым, зависть и оправдание себя во всем. Страшное существо. Кто это сделал? революционеры или правительство? Оба».

Правительство и людей наверху власти Толстой презирал и написал про них много сильных слов, но и про революционеров он сказал с той же силой осуждения и с не меньшим гневом и презрением. «…ваша борьба с правительством есть борьба двух паразитов на здоровом теле и что для народа одинаково вредны обе борящиеся стороны» (Обращение к русским людям). К конституции, о которой все тогда говорили как о панацее, он относился скептически, к революции с угрюмым ужасом. Он ждал от неё того, чем она и стала, то есть многих лет насилия и убийств, которые затмят своими кошмарами те насилия и убийства, которые совершались прежде. Он даже адвоката во главе России предсказал. Этот «адвокатишка», который придёт к власти, будет хуже царя.

В том, что конституция не так уж и много значит, он не мог убедить даже близких к нему людей в своём доме, которые не очень-то и спорили с ним, как не спорят с блажью ребёнка или заблуждением старика. Но революция, о которой мечтали молодые люди с револьверами и бомбами, революция, кровь которой уже лилась на улицах, революция, которая приближалась – страшила его.

За себя он не боялся. С тех пор, как в 1894 году он написал, что стоит одной ногой в гробу, он постоянно ждал смерти и думал о себе как о конченном человеке. Да и другие тоже – его дочь Татьяна рутинно и спокойно, как о деле решённом, говорила о нем в том же году: «Ему жить не долго…». Но за людей, за людей он боялся.

То, чем будет революция, он прозревал через тех, которые будут ее делать. А они все шли и шли к нему. Приходил нелегал, бывший матрос, эсер, участвовавший в революции на Юге, просил помощи в переезде в другие края. Толстой собрал для него среди близких пятнадцать рублей. «Был посетитель, одуренный и развращенный революцией. Всех ненавидит, осуждает, а для себя все можно».

Выход только в том, чтобы заменить закон насилия законом любви. Толстой верил в это, знал это, сделал все, что мог, чтобы убедить людей в этом. Нет другого способа сделать жизнь людей лучше, кроме как сделать каждого отдельного человека лучше. Напряжение его мысли и желание его души были так сильны, что временами ему казалось, что все то, чего он хочет, сейчас свершится. Иногда он верил, что переход от одного закона к другому близок и вот-вот состоится. Он чувствовал этот переход, слышал его шум, ощущал его движение, ласковыми словами и напряженными молитвами приближал его. «Мир идет вперед к Ц [арству] Б [ожию], как золото промывается. Золота не прибавляется, а только песок промывается». Может быть, и так. Может быть, он всего лишь ошибся в ощущениях и дальний шум принял за близкий звук. Может быть, песок по-прежнему промывается.

63

Толстой в русской жизни и в русской истории был шансом на Реформацию – вовремя не случившуюся, запоздавшую на триста лет, отсроченную, но в этом и могла быть ее сила. Триста лет назад его уморили бы в яме или сожгли в срубе, как Аввакума, а на грани девятнадцатого и двадцатого веков Победоносцев всего лишь запрещал его писания и ссылал его последователей. Толстовская реформация могла изменить церковь, власть и жизнь… могла, если бы в русской истории и в русской жизни были бы другие пропорции в отношениях людей и власти, а в русском небе чуть больше солнца.

Во времена Лютера, которого Толстой не любил и считал большим путаником, Реформация, то есть очищение веры и религии, удалась, а во времена Толстого нет. Потому что во время Лютера для перемен было место и был воздух, а во время Толстого в России не было ни воздуха, ни места – все было зажато и задавлено, все вытаптывалось и уничтожалось. Такова традиция – от сапог Аракчеева до сапог Сталина.

В 1919 году Чертков вместе с Джейн Хола – кто скрывается под этим именем, я не знаю – выпустил в Обществе Истинной Свободы в память Толстого книжечку «О христианстве первых веков». Книжечка на коричневой бумаге, но и такую в то время ещё надо было найти. Это рассказ о гонениях на первых христиан. Сначала их гнали язычники, потом те, кто совершал насилия под именем христиан. Чертков, оставшийся без Учителя, словно предчувствовал – а может быть, знал – что впереди не свет и избавление, а мрак и страдания. Он не ошибся. Советская власть продолжила дело царской власти по искоренению толстовства. Толстого они славили и издавали, а его последователей арестовывали, ссылали, мучили, убивали.

Чертков, бывший конногвардеец, лондонский политэмигрант, защитник духоборов, друг Толстого, теперь тоже имел длинную седую бороду, и теперь ему пришёл черёд писать письма Ироду. В 1930 он написал письмо Сталину, твёрдое в словах и интонациях. В письме нет ни заискивания, ни страха. Чертков знал, кто стоит за его спиной и глядит на его руку, выводящую буквы на бумаге.

К письму была приложена «Записка о толстовцах». Это – краткая сводка о пяти мучениках нового христианства, которые, как древние христиане, пошли на казни и пытки из-за своей веры. Если бы новое христианство утвердилось, то эти пятеро были бы названы святыми. Но его выжгли, вытравили из жизни, и эти пятеро, может быть – последние толстовцы.

«Нижепоименованные так называемые «толстовцы» были 1 декабря 1929 г. посланы из Москвы в Соловки на пять лет.

1) Иван Прокофьевич Баутин (личный секретарь В. Г. Черткова) был секретарем Московского Вегетарианского Общества Л. Н. Толстого до его закрытия. По происхождению крестьянин с Украины. При призыве на военную службу отказывался от нее по религиозным убеждениям и отбыл положенный срок наказания. Пребывание в тюрьме, в особенно тяжелых условиях, сильно отразилось на его здоровье. Продолжительное заключение в Соловках (5 лет) навряд ли выдержит. Он принципиально отказался от принудительной работы. Тем не менее его отвезли в Парандово на Балонах (место самых тяжелых лесозаготовок). С половины января его снова вернули на Попов остров неизвестно по какой причине. Дальнейшая судьба его неизвестна, но так как он ни на какие работы по принуждению не соглашается, то можно опасаться того, что его подвергают мучительным наказаниям, которые он может не выдержать, несмотря на большую свою стойкость. Друзья его сомневаются жив ли он в настоящее время.

2) Григорьев Алексей Иванович, крестьянин по происхождению. По прибытии на место ссылки, несмотря на отказ от принудительной работы, отправлен с Попова острова в командировку на работы за 90 километров пешком. На новом месте опять отказался от работы. Его назначили в карцер и к наказанию на 5 суток на «вышку». Вышка – это постройка в 3 сажени высоты на самом ветреном месте с открытой площадкой наверху. Наказываемый должен стоять целый день лицом к ветру без верхней одежды, а ночь проводить в сыром, холодном карцере со вшами, крысами и испражнениями. На третий день солдат, карауливший Григорьева, пожалел его и повязал ему теплый шарф под белье. Для согревания один из арестант научил Григорьева искусственно дрожать. Благодаря этому он выдержал свое испытание и через 5 дней снова отказался от работы. Его погнали в штрафную роту – обратно за 90 километров. Там за новый отказ от работы его назначили к новому испытанию – стоять 3 дня лицом к ветру. Здоровый и жизнерадостный человек, Григорьев теперь представляет из себя совершенно больного с расшатанными нервами человека, с лицом подергиваемым судорогами и с беспричинным смехом или рыданиями.

3) Неаполитанский Юрий работал в фото-кинематографическом учреждении. Отбывал тюремное заключение за отказ от военной службы по религиозным убеждениям. Болен туберкулезом. Назначен работать в канцелярию в Соловках.

4) Песков Борис по происхождению рабочий. Отказывался от военной службы по религиозным убеждениям. Из тюрьмы вышел с расшатанным здоровьем. Во время пребывания его в Соловках известно, что ему назначили наказание «секирой», которое считается одним из самых тяжелых. «Секирка» – продолговатая комната вся в щелях, ветер дует насквозь, страшная сырость, и посредине этой комнаты по боковым стенам две узких доски-лавки без спинок. На этих узких лавках должны сидеть наказываемые с ногами в висячем положении. За ними следят, чтобы они ни с кем не разговаривали, не двигались и не касались ногами пола. Если они двинутся или заговорят, то срок наказания добавляют. Дальнейшая судьба Пескова неизвестна, и за жизнь его также опасаются друзья.

5) Сорокин Иван Михайлович, крестьянин. Будучи учеником земледельческой школы военного типа, он однажды назначен был ночным караульщиком яблок в саду и в темноте нечаянным выстрелом из ружья убил человека. Его судили и оправдали, но сам он не мог оправдать себя и страдал до тех пор, пока в одной из книжек Толстого не нашел ответа на мучивший его вопрос. С тех пор он сделался его последователем и отказался от военной службы. На суде Военного трибунала он поражал своими прямыми, искренними и умными ответами. Последнее время занимался на родине крестьянским хозяйством и жил вне Москвы. В этот раз он привез в Москву свою больную мать для определения ее в больницу и, находясь у Баутина в гостях в вечер ареста последнего, был также арестован. По прибытии на место ссылки назначен на работу по канцелярской части в Кеми, что считается очень удобным, но он не захотел быть в привилегированном положении и отказался. После этого его посадили на голодный паек: полфунта хлеба и стакан воды в день. На таком пайке он жил приблизительно месяц, совершенно обессилел и заболел. Врачи положили его в лазарет и в январе месяце дали отпуск на две недели. За время голодного пайка Сорокин, ослабевший, лежал на грязном полу во вшах под нарами, в страшной грязи, потому что в бараках карантина заключенные должны были убирать сами, но не могли, так как почти все были поголовно больны и слабы. Сейчас Сорокин согласился работать в больнице санитарную работу, чтобы хоть немного облегчить тяжелое положение массы больных. Вид Сорокина ужасный. Хотя он поехал в Соловки здоровым и крепким, теперь он говорит слабым, медленным голосом, почти шепотом, ходит с трудом, как тень».

64

Если бы кто-то провёл статистический анализ дневников Толстого и определил, какое слово встречается чаще всего, то этим словом, наверное, было бы слово «любовь». На любви были сосредоточены его помыслы. Он думал и писал это слово тысячи раз.

Однажды его секретарь Валентин Булгаков, сменивший арестованного и отправленного сначала в Тульскую тюрьму, а потом в ссылку Николая Гусева, спросил Толстого, в чем сущность духовной любви. «Любовь – соединение душ, разделённых телами друг от друга. Любовь – одно из проявлений Бога, как разумение – тоже одно из его проявлений», – отвечал Толстой.

Толстой многократно и на протяжении десятилетий доказывал себе правильность и необходимость любви. У него был сильный, логичный ум, он хорошо понимал математику и считал ее настоящей наукой, в отличие от многого другого, что люди тоже считали наукой, и он знал и чувствовал красоту точных решений и неопровержимых доказательств. Узнав, как брамины в Индии задолго до Пифагора доказывали его теорему, он радостно делился этим способом с гостями своего дома и даже рисовал доказательство тростью на снегу. Так же он хотел доказать любовь, чтобы она была принята людьми как нечто доказанное и неопровержимое, как теорема Пифагора.

Но любовь не только умственное доказательство ее необходимости, она ещё – и прежде всего – ежедневная работа над собой. Странным образом, в большинстве людей любовь придавлена другими чувствами – гневом, тщеславием – перемешана с эгоизмом, а то и вовсе завалилась под шкаф и пылится там. Толстой воспитывал в себе любовь, нарабатывал ее, тренировал в каждом разговоре с каждым человеком, включая тех, кто были ему неприятны, и даже включая сумасшедших, разговоры с которыми Толстой находил особенно трудными. Но и их надо любить. Уже будучи старым, слабым, восьмидесятилетним человеком, он внимательно отлавливал в себе малейшие признаки раздражения или нелюбви и винил себя за это. Толстой мучил себя любовью, терзал любовью, изнурял себя любовью к людям, ко всем, без исключения. Человек был для него основной и единственной единицей мироздания – ведь Бог создал человека, Бог не создавал государство, общество, коллектив, народ, это все появилось потом и необязательно – а обязателен и реален только человек.

Своему врачу Душану Маковецкому Толстой объяснял, что его антисемитизм неправеден и вреден, потому что можно не принимать отдельных людей, но нельзя ненавидеть народ. Но и народа-то нет, Толстой не признавал народ как что-то такое, что можно любить или ненавидеть, для него существовали только люди.

И после десятилетий воспитания и тренинга любви восьмидесятилетний старец горестно говорил себе: «Всё не умею быть – не казаться, а быть любовным ко всем».

Это и есть его христианство и его Христос, за которым он шёл с непререкаемой твердостью, хотя жена его смеялась над ним и дети его думали иначе, и многие люди не соглашались с ним, а другие многие ненавидели его за проповедь любви и хотели убить за проповедь ненасилия. Толстой видел вокруг нарастание ненависти, в России все ненавидели друг друга – правительство революционеров, социалисты правительство, рабочие промышленников, крестьяне помещиков. Это было ему бесконечно тяжело. «Хочется помощи Бога. Понимать же Бога могу только любовью. Если люблю, то Он во мне и я в Нем. И потому буду любить всех, всегда, в мыслях, и в словах, и в поступках. Только в такой любви найду помощь от Бога».

Такую короткую молитву Толстой написал для себя – он говорит «составил» – в дневнике 7 февраля 1909 года.

65

Но может быть и так, что самым частым словом во всем, что писал Толстой, было слово Бог. О Боге он думал ежедневно, но и когда он думал о смерти и любви, он тоже думал о Боге. Мысль его была сосредоточена на Боге много десятков лет, он думал о Боге настойчиво и упорно, словно мыслью и молитвой хотел продолбить окно в стене, отделяющей его от божественного света. Стучался, ломился, бился в эту стену, и иногда ему казалось, что получилось, и на короткие часы в душе вдруг появлялся свет и вместе с ним блаженный покой, но это проходило, и он снова возвращался в свою жизнь и к упорному, неустанному труду по пробиванию вновь выросшей стены. А она плохо поддавалась. Он уставал, отчаивался и только тихо просил.

Мысли о смерти у него всегда были близки к мыслям о Боге. Бог это куда, а смерть это как. Он знал и писал как об очевидной вещи, что смерть, освобождающая от тела, и есть тот переход к Богу, которого он так ждет. Но надо ещё убедить себя не бояться потери тела, освобождения от тела. Что ему это тело, он был о нем невысокого мнения, и с годами оно нравилось ему все меньше – плохо работал желудок, болела печень, по ночам душил кашель, силы убывали, после конных прогулок верхом приходилось ложиться в постель… А все-таки тяжело, муторно, тоскливо думать о выходе из ставшего немощным и дряблым тела. Страшно думать о смерти.

Почему же страшно? Ведь если ты полностью уверен в том, что переходишь в сияющий безграничный мир, то чего бояться? Значит, он не был полностью уверен. И в упорстве и даже ожесточении его молитв чудится раздражение на самого себя и борьба с собственными сомнениями.

Бог, Бог, Бог – это и есть мысль Толстого во всей ее силе, сведённая в точку, сконцентрированная в одно слово. Часто это похоже на борьбу Толстого с Богом, на борьбу человека, который хватает Бога и, убеждая и уговаривая, тянет его к себе и не хочет отпускать, но в кольце напряженных сжатых рук не оказывается никого, и Бог по-прежнему на том же расстоянии, на котором был, не ближе ни на миллиметр. И все так же молчаливо смотрит на человека по имени Толстой, как он молится в своей комнате с низким потолком, как он ложится грудью на стол и, приближая лицо к листу, все пишет и пишет свои рассуждения о Боге, доказательства Бога, вопросы Богу, молитвы Богу, слова, которыми он отдаёт себя Богу.

Бог, кто ты? В дневниках Толстого есть много ответов на этот вопрос, вот один из них. «Бог есть любовь. Любить Бога значит любить любовь». Значит, Бог и любовь это одно и то же?

Но отчего тогда любовь так трудна? Отчего любви так мало? Тысячи лет миллионы слов произносятся о любви, но ее не становится больше, и она не возрастает и не побеждает. Есть люди, которым она легка, но таких мало. Наверное, людей любви одинаково мало всегда, в любом времени. Остальным любовь не к месту, не ко времени, не по делу, трудно, не сейчас. Может быть, человеку несвойственна любовь, может быть, в глиняном теле человека она с трудом находит себе место?

Толстому любовь была трудна, потому что у него был темперамент пророка, и в нем был гнев, и желание учить, и всплески раздражительности следовали почти каждый день, и как все это обуздать и превратить себя в тихую, смиренную молекулу любви? Как великому, огромному Толстому, учителю людей, знающему, как человечеству следует жить, стать малым и ничтожным мира сего, любящим всех?

Так продолжалось десятилетиями, вплоть до комнаты станционного начальника в Астапово, где он лежал на чужой кровати, положив свои крупные руки на одеяло и закрыв глаза.

66

У Толстого действительно были зоркие глаза, иначе как он мог видеть столь многое и замечать в людях такие многообразные и точные подробности? Современник говорил о нем, что он своими глазами буквально выпивал лицо собеседника, охватывал и захватывал его и так понимал человека. Дочь Александра называла их «острыми». Но, с другой стороны, у Толстого были близорукие глаза. Он сам говорил об этом, и этому есть много подтверждений. Смотря на что-то, чего он не мог четко различить, он щурился. Однажды в Ясной Поляне, когда Софья Андреевна показывала детям кукольный спектакль, Толстой ушёл и вернулся с коробкой, из которой достал большой морской бинокль. В бинокль он смотрел на скачущих куколок на маленькой сцене.

Вглядываясь в жизнь и в будущее, что он различал? Некоторые вещи были от него скрыты. Он совершенно не мог предположить, что сельское население в России вскоре начнёт стремительно уменьшаться. Сельский мир был огромен и незыблем, города были островами в крестьянском море, деревня была местом жизни большинства людей. Европа была сельской, Америка фермерской. Голландия, Италия и Швеция были странами крестьян. Исключение составляли только Англия с Норвегией, где в городах жило большинство людей, но кто мог в двух исключениях увидеть будущее правило: Нью-Йорк, Париж, Москву, Шанхай? Толстой мог представить революцию, в последние годы жизни с болью и тревогой предчувствовал ее, но исчезновение крестьянства и мегаполисы, вмещающие в себя все человечество? Такого он не видел, такого в его мыслях не было.

И не могло быть. Можно представить себе города, в которых утром открываются тысячи лавок и ресторанов и армии чиновников начинают день со скрипа перьев, можно представить тысячи адвокатов и миллионы рабочих, а также цирки, фабрики, газеты и даже теннисные матчи на потеху публике (Толстой и сам играл в теннис, тогда игра называлась лаун-теннис) – но кто будет кормить всех этих людей? Чтобы кормить людей, занятых бездельем и извращенными видами деятельности в городах, в деревнях вокруг городов должны жить миллионы крестьян, которые выращивают хлеб и поставляют мясо и молоко. Это была основа основ философии Толстого: сто миллионов здорового народа, кормящие бездельников и паразитов. Но что, если для прокорма ста миллионов горожан будет достаточно миллиона крестьян? Такого Толстой представить себе не мог, потому что это была бы детская фантазия, а он фантазиями не баловался, разве что когда внукам рассказывал сказки.

Но так стало. Через сто лет после Толстого в России 109 миллионов человек живут в городах и 38 миллионов в деревнях. Крестьянское море съежилось и обмелело. Но как же малое количество людей кормит большое? Толстой наверняка задал бы такой очевидный вопрос. Он не мог представить, что наука, о которой он написал столько едких слов, и техника, о которой он вообще ничего не написал, сделают возможным то, что раньше было возможно только в сказке: один с мотыгой, трое с ложкой. Да не с простой мотыгой, а с электрической.

Невероятный подъем техники он тоже никак не представлял и не предвидел. Инженеров и техников включал в свой список паразитов на народном теле. Толстой был слишком христианин и слишком пророк, уповающий на душу людскую, чтобы вглядываться в странные игрушки, которыми то там, то тут занимались люди. Однажды, увидев рабочих, с утра до вечера, одиннадцать часов подряд, разбивающих камни на дороге, он посетовал, что не изобрели для такого дела механический молоток, и даже сказал, что такую простую штуку мог бы изобрести сам. Предвидением отбойного молотка его соображения о механизмах и изобретениях начинаются и заканчиваются. Из техники он знал граммофон, фотоаппарат и механическое пианино «Миньон», которое слушал в Москве и которое ему понравилось, хотя он и заметил, что человек играет каждый раз по новому, а механическое пианино всегда одинаково. Ещё он знал о рентгеновских лучах – в январе 1896 года вместе с Софьей Андреевной посетил лекцию о новом явлении в Московском университете. Все это было интересно, но как такие умозрительные вещи могут изменить жизнь людей? Об этом и говорить не стоит.

Может быть, и не стоит. Все эти вещи, включая компьютеры, смартфоны и интернет, изменили жизнь людей, но людей не изменили.

Когда Толстой писал о том, что людям надо переезжать из города в деревню и в деревне браться за плуг и косу, Уилбур и Орвилл Райт уже рассчитывали площадь крыла своего планера и его подъемную силу. 17 декабря 1903 года их «Флайер 1» взлетел и, качаясь с крыла на крыло, задирая нос и вихляя хвостом, продержался в воздухе 59 секунд. В 1901 году, когда Толстой по-прежнему не любил врачей и не верил в медицину как науку, Карл Ландштейнер взял кровь у самого себя и у пяти своих сотрудников и открыл группы крови: А, В и 0.

67

В январе 1910 года, когда Толстой вступил в последний год своей жизни, Эдисон и Фрейд уже сделали свои главные открытия, которым предстояло изменить двадцатый век.

Открытие Эдисона состояло не в лампочке накаливания и не в фонографе, а в самом принципе изобретательского конвейера. По договору с компанией Western Union Эдисон делал небольшое изобретение каждые десять дней и большое раз в шесть месяцев. Если идеей Толстого было опрощение, то есть лишение человека всего лишнего и перевод его в простую, почти элементарную форму физической жизни, то идеей Эдисона было наполнение и насыщение мира все новыми и новыми машинами, аппаратами, приборами, механизмами, которые должны удалить человека от элементарного физического труда и сделать жизнь удобной и продуктивной.

Толстой хотел воздействовать на человека и поэтому не очень интересовался всем, что является внешним относительно человека: машинами, техникой. В дневниках Толстого нет описания автомобилей и аэропланов, они ему безразличны. Правда, в Крыму он один раз катался на автомобиле, а в последний год своей жизни ходил на шоссе смотреть автомобили, участвовавшие в гонке Москва-Орёл, тогда же сказал, что аэропланов уже не увидит и добавил, показывая на детей, что «они будут летать, но я бы хотел, чтобы лучше они пахали и стирали». Из всего мира техники близко ему была известна только печатная машинка «Ремингтон», названная так по имени человека, который купил это изобретение у Эдисона. Эдисон, в свою очередь, не очень интересовался внутренними проблемами человека, потому что он думал о том, как обставить человека разными большими и маленькими штучками, которые позволят ему жить в освещённых тёплых помещениях, передавать свой голос на расстояние, слушать музыку, не ходя в концертный зал, и ещё многое, очень многое, чего даже не мог представить Толстой.

Обустройство внешнего мира вместо обустройства внутреннего – так можно назвать план Эдисона. В какой степени техника меняет человека? Она делает его жизнь интенсивной, комфортной, быстрой, но она не увеличивает любовь в мире и не прекращает насилие. Это значит, что, по мысли Толстого, она не делает ничего.

Может быть, она даже приносит вред, потому что путь к опрощению и самоограничению становится еще длиннее. И без того неблизкий в эпоху умывальников и тазов с горячей водой, которые подаёт специальный человек, этот путь становится совсем непреодолимым в эпоху горячей воды в каждом доме и автомобилей у каждого подъезда.

Развернуть такого человека в сторону жизни в деревне – не в коттедже за городом, а в деревне, где он должен заниматься сельским трудом – невозможно.

Развитие техники и техническая цивилизация убили толстовство.

Фрейд к 1910 году уже создал теорию психоанализа и сделал своё главное открытие. Он открыл в человеке тайные, темные области и связал происходящее в них с мыслями и поведением человека. Мир Фрейда и мир Толстого ни в чем не были похожи, они расходились принципиально. Для Толстого высший мир, мир искусства, и низший мир, мир «половых отношений», отделены друг от друга. Божественное отделено от похоти, сама мысль о том, что они могут соприкасаться, для Толстого неприятна и даже кощунственна. Для Фрейда сознание и подсознание, верх и низ связаны, низ поднимается и прорастает в верх, подсознание питает и насыщает сознание. Для Толстого главный мотор сознания Бог, для Фрейда секс.

Две вещи – вал технических изобретений и появление и выявление подсознания как деятельной силы – определили двадцатый век. В двадцатом веке было сделано больше изобретений, чем за всю предыдущую историю человечества. Инженеры радикально изменили жизнь людей, создав электростанции, центральное отопление, телефон и телеграф, авиацию, телевидение, кинематограф, холодильник, стиральную и посудомоечную машину и ещё многое другое, что не существовало в мире Толстого и в его родном, дремучем, ветхозаветном прошлом плуга, косы и колеса. И рядом с этим, наравне с этим, шёл подъем чёрных и разрушительных сил, открытых Фрейдом в человеке и в истории. Век практических людей, создавших так много инструментов эффективности и комфорта, одновременно оказался веком тотальных разрушений и массовых убийств.

В век подъема и расцвета инженерного гения уничтожались целые города с их домами и людьми.

Две мировые войны были провалом человечества в хаос и жуть своего собственного подсознания.

Инженерная мысль, изобретающая способы массового убийства людей, стала отрицанием самой себя. Эдисон отшатнулся бы в ужасе от хорошо спроектированных немецкими инженерами концлагерных душевых с газом циклон Б.

Толстой, с его непротивлением злу насилием, оказался лишним в двадцатом веке, по которому ходили валы и волны невиданного в истории насилия. Эдисон и Фрейд взяли двадцатый век себе и отодвинули старика в блузе, подпоясанной ремнём, и в сапогах, которые он чистил собственноручно, но в жизни, созданной и объяснённый ими, не оказалось ни света, ни избавления, ни хотя бы безопасности.

68

В последний год жизни Толстой писал книгу «О безумии», имевшую первоначальное, рабочее название «О самоубийствах». Текст этот был ответом всем тем, кто посылал Толстому письма (а подобных писем он получал по два-три в день) с вопросами о том, в чем смысл жизни, стоит ли жить и не лучше ли покончить самоубийством. В недописанной рукописи Толстой отвечает не бедным и запутавшимся людям, а всей жизни, какой она была в его последнем 1910 году. Но разве она стала иной через сто лет, и все, им сказанное, к нам не относится?

Относится – и ещё в большей степени, чем к его современникам. Ибо Толстой жил в начале двадцатого века и при зарождении индустриального, политического, социального массового сумасшествия, а мы живём в начале двадцать первого века, в эпоху утвердившегося как норма безумия.

В Ясной Поляне Толстой хорошо знал крестьянина по прозвищу «князь Блохин». Он приходил в дом Толстого, и дочь Татьяна писала его портрет. Блохин считал, что у него открытый счёт в банке и что он, князь, живет не для труда, а для «разгулки времени». Поэтому и гулял целыми днями. Его спрашивали, где же деньги с открытого счета, он отвечал, что скоро придут – и был очень доволен собой. Толстой находил логику безумца безупречной – он знал людей, которые живут с открытым счетом для разгулки времени и не считаются сумасшедшими.

Все мы – или не все? – создаём себя, придумываем себя, находим подтверждение своему существованию и своим выдумкам в одобрении (или осуждении) других. «Обо мне говорят, следовательно, я существую». Но есть разница, есть зазор, есть тайная пропасть между тем, за кого мы выдаём себя, и тем, кто, голый, освобождённый от выдуманных одежд и ролей, живет в нас. Или он прячется в нас, этот бедный задерганный внутренний человечек? Кто настоящий из двух?

Иногда, когда я смотрел на фотографии Толстого, мне казалось, что в его глубоко посаженных, пристально и сердито глядящих на меня глазах таится молчаливое безумие. Я вспоминал фотографию, сделанную при посещении Толстым Троицкой психиатрической больницы, где он снят с группой больных. Больные в казеных тёмных рубахах навыпуск. Он стоит в центре группы, а рядом с ним человек, считающий себя Петром Великим. Лев Толстой и Петр Великий смотрят друг другу в глаза и улыбаются с симпатией и большим взаимным пониманием. Этими взглядами они говорят друг другу, что они-то знают правду, которую договорились скрывать люди, и правда эта состоит в том, что один из них действительно император, а другой – действительно пророк.

Одно другого стоит.

Им хорошо вдвоём.

Толстой смотрел в сумасшедших как в зеркало. Может быть, и кривое немного, но видишь себя хорошо. В Ясной Поляне он любил беседовать с юродивым скитальцем Гришей, худым, изможденным мужиком. Гриша отказался от православия, за это близкие выгнали его из дома. У Гриши были свои боги Ивлик и сын его Излик, он советовался с ними, они руководили им, учили его делать добро. Ну и в чем разница между Гришей и Львом? Гриша пострадал за свою веру, а Лев нет.

В психиатрической больнице Толстой спросил у одного больного, верит ли он в Бога. «Я – атом Бога», – ответил тот. Но разве атомы Бога убивают сами себя, и разве Бог наделил свои атомы способностью к казням и массовым убийствам?

Толстой в своей незавершенной книге приводит данные немецкого исследователя Крозе: в девятнадцатом веке покончили самоубийством один миллион триста тысяч человек. За сто лет. В Освенциме были убиты столько же. За три года. Ответом на Освенцим – синоним: Колыма – должно было стать такое изменение жизни, которое сделало бы невозможным повторение ужаса, исключило бы малейшую возможность повторения, но в виде ответа нам были предъявлены множество достижений науки и техники, интернет и мобильный телефон.

Если на вопрос отвечают так, что ответ на самом деле не является ответом на вопрос, то это показывает неадекватность того, кто отвечает. Если из череды катастроф, войн, массовых убийств то евреев, то камбоджийцев, то тутси, то рохинджа делается вывод о том, что надо ещё больше увеличить количество каналов в телевизоре, то следует предположить, что тот, кто отвечает, безумен.

«Трудно людям нашего мира не только понять причину бедственного своего положения, но и сознать самую бедственность этого положения, главное вследствие того главного бедствия нашего времени, которое называется прогрессом и проявляется лихорадочной тревогой, торопливостью, напряжением труда, направленного на совершенно не нужное или очевидно вредное, постоянным опьянением себя все новыми и новыми затеями, поглощающими все время, и, главное, безграничным самодовольством. Дирижабли, подводные лодки, дреднауты, 50-этажные дома, парламенты, театры, безпроволочные телеграфы, конгрессы мира, миллионные армии, флоты, профессора всяких школ, миллиарды книг, газет, рассуждений, речей, исследований. И люди в такой лихорадочной суете, торопливости, тревоге, в таком напряжении труда, направленного всегда на совершенно не нужное, даже явно вредное, и в таком при этом непрестанном восхищении от самих себя, что не только не видят, не хотят, не могут видеть своего безумия, гордятся им, ожидают от него всяких великих благ и в ожидании этих великих благ все больше и больше опьяняют себя все новыми и новыми затеями, имеющими одну цель – забыться, и все дальше и дальше завязают в безвыходных и политических и экономических, и научных, и эстетических, и этических неразрешимых противоречиях» (О безумии).

69

Да, но где же врач? Где в конце концов долгожданный, спасительный врач? И кто он, этот врач? Сократ, Христос, Будда, Марк Аврелий, Магомед, Лао Цзы, Конфуций, Эмерсон, Толстой? Кто-то ещё? Много было врачей, много выписано рецептов, но они не пошли впрок. Толстой тоже предлагал больному лекарство – религию, но не казенную, а очищенную от суеверий и лицемерия. Толстой предлагал перестать врать и воевать, прекратить ходить в армию и платить налоги, предлагал лишить власти все правительства, отменить тюрьмы, крепости и церкви и перейти к новому общежитию трудящихся людей, основанному на любви. Толстой оказался неудачливым врачом, он не сумел вылечить человечество. Вернее, человечество не захотело лечиться по рецепту Толстого.

Человечество вообще не захотело лечиться. Или не смогло. Если попытаться окинуть взглядом человеческую историю, от фараонов до президентов, от пирамид до небоскребов, то первое, что приходит в голову, это: в человечестве существует механизм, который препятствует его объединению в разумных действиях. За несколько тысяч лет своей истории человечество ни разу не было единым, и даже проникновение телефонной связи, интернета и телевидения в последний медвежий угол не делает его единым. Ни слово Христа, требовавшего всепрощения, ненасилия и любви, ни проповедь Будды, пытавшегося утихомирить человечество в его страстях и желаниях, не помогли. Кажется, движению человечества к единому пониманию мира и к единству в любви поставлена преграда в виде непреодолимого хаоса, который неустраним из истории и усиливается с ростом численности людей на Земле.

Возлюби ближнего своего. Это – в теории. А на практике работает другая заповедь. Высшая степень хаоса и апофеоз жестокости это когда – убей ближнего своего. Примеры уничтожения ближних, которых Христос просил любить, многочисленны в истории. Французы, режущие французов в Варфоломеевскую ночь. Советские люди, расстреливающие советских людей на полигонах НКВД. Евреи, стреляющие в евреев, прибывших в Израиль на корабле «Альталена». Русские, убивающие русских в Украине. Много таких примеров. Но случаев, когда режут, сжигают, расстреливают, топят так называемых дальних, то есть чужих по языку, по месту жительства, по вере, по цвету кожи, по состоянию – больше в тысячи раз.

К Толстому приходили сотни людей, и каждому он терпеливо объяснял, как следует жить без насилия и зла. Миллионы – или уже миллиарды? – прочитали его книги, а это значит, что им он тоже объяснил. Объяснял, объяснял, объяснял годы напролёт и десятилетия подряд, но так и не изменил в жизни то, что хотел изменить. Можно изменить отдельного человека – своим словом много отдельных людей Толстой изменил – но все эти люди теряются и пропадают в человечестве. Что же делать?

Можно спасти себя, жить в самом себе, носить свою раковину с собой, устроить себе свою персональную диогенову бочку – все это виды самоспасения и эмиграции человека из неподдающегося спасению человечества.

В малом круге жизни, в семье, с друзьями, закон любви может действовать. Но как только выйдешь из диогеновой бочки и малого круга в огромное человечество – сразу оказываешься в неподвластном разуму и любви мире зла.

Хаотическое движение бесчисленных человеческих молекул, наделённых разными видами эгоизма, не преодолевается словом пророка.

70

Смерть не является внутренней потребностью человека. Жизнь является потребностью, а смерть нет. Человек может и хочет жить дальше, но смерть приходит к нему извне и заставляет его умереть. Никто ее не звал, никому она не нужна, а приходит.

Это противоречие между внутренней потребностью человека жить и обязательностью смерти знал Толстой, и чувствовал, и пытался разрешить. Горы слов и мыслей он нагромоздил в своих дневниках, соединяя несоединимое и привлекая в помощники Бога, но он не только не доказал законность и благотворность смерти всему человечеству – он и себе самому не доказал. Хотя доказывал долго и подробно, со всем упорством своего сильного ума.

Толстой думал о смерти всегда. Конечно, для нас закрыт поток его внутренних мыслей, и утверждать это мы можем только на основании косвенных данных. Но их так много, что они доказывают безусловно. Сестра его жены Сони, Татьяна Кузминская, была живая, легкая, энергичная, весёлая, деятельная. Она была вихрем жизни, сосредоточением жизни. Всегда вокруг неё были люди, дети и музыка – она прекрасно пела. Толстой любовался ей, но его мания была так сильна, что доходила до неприличия. Сказать веселой, здоровой, увлечённой женщине в момент ее счастья: «Таня, а ведь ты умрешь!» – неприлично. Но он сказал. Правда, ему не удалось сбить ее со счастливой волны этими словами. «Вот глупости! Никогда!», – отвечала она ему в полной уверенности. Он смеялся, все обращалось в шутку, но какие же тут шутки? Он продолжал думать о смерти.

Если смерть может прийти в любой момент, то надо жить, не строя планов, не думая о будущем. Он воспитывал себя жить так. В последний год своей жизни перестал играть в карты и в шахматы – в игре нужно думать вперёд, что значит думать о будущем, а эту человеческую привычку он хотел вытравить из души даже в малых проявлениях, даже в безобидных играх.

Проснувшись ночью и испугавшись непроглядной тьмы вокруг, он панически искал спички, а при этом тот, другой, внутренний Толстой холодно и презрительно говорил ему изнутри и откуда-то сверху: «А если умирать? Что, тоже со спичками будешь?». Умирать следовало без спичек и суеты, твёрдо и спокойно, но такой твердости и спокойствия перед смертью у Толстого не было, когда он думало о ней в Ясной Поляне или в Долго-Хамовническом переулке или на последней станции своего пути Астапово, где он беспокоился, чтобы электрический фонарик обязательно лежал на стуле у кровати.

Смерть Толстой называл «раскрыванием». Человек раскрывается в смерти. Он плакал от радости, когда Софья Андреевна прощала всех в момент своей тяжелой (думали, что смертельной) болезни – так хорошо она духовно раскрывалась. Что-то другое он видел в смерти, не то, что все. Сидя у постели своей дочки Маши – святой Маши, преданной Маши, слабенькой Маши, которая так серьёзно, так истово верила в его учение и ходила косить, стирать и лечить – он держал ее за «худую, милую руку» и видел, как она уходит у него. «Для меня она была раскрывающееся перед моим раскрыванием существо. Я следил за его раскрыванием, и оно радостно было мне».

Тимофей Бондарев, умерший в 1898 году, в одном из писем (мы его цитировали) предлагал Толстому договор о взаимопомощи после смерти. Тот из двоих, кто попадёт в рай, пусть сделает все для того, чтобы вытащить друга из ада или чистилища. Бондарев верил в Библию не как в книгу, а как в жизнь, где всегда происходят известные нам события. Авраам, Исаак, Иаков, Авель, Каин, Лот, Моисей, четыре больших пророка и двенадцать малых пророков, Иисус, Мария – все они живы нескончаемой жизнью и действуют всегда в пра-жизни, или параллельной жизни, или основной жизни, по отношению к которой наша жизнь является всего лишь эскизом, незаконченным творением, недоделанной вещью. И мы все время мучаемся, пытаясь ее свершить, доделать. Так же и рай и ад для Бондарева не отвлеченные понятия, а материальные, реальные места. Толстой не ответил на предложение Бондарева, промолчал в ответ.

Он не хотел разочаровывать Бондарева отказом, но не мог дать ему надежду согласием, потому что сорок лет назад договорился со своим старшим братом Дмитрием, что тот из них, кто первый попадёт в иной мир, придёт к другому и расскажет о жизни после смерти. Но Дмитрий за сорок лет ни разу не пришёл ко Льву.

Странным образом самоучка, непризнанный философ и минусинский пророк Бондарев был поддержан другим самоучкой, общепризнанным гением инженерного искусства, американцем Томасом Эдисоном. Когда Эдисону, в связи с возрастом, пришло время думать о смерти и жизни после смерти, он сделал это на особый, инженерный лад. Эдисон в последние годы своей жизни работал над изобретением машины, которая должна была связать два мира. Машину он назвал «некрофоном». С ее помощью Эдисон намеревался наладить сообщение между досмертным и посмертными мирами. Это должно было быть нечто вроде телеграфа, позволяющего посылать сообщения в обе стороны. У Эдисона был большой опыт в этой области, ведь он на заре своей жизни работал телеграфистом и потом создал аппарат дуплексной, то есть работающий в обе стороны, связи.

Со своим соратником, мистером Динуди, Эдисон договорился о том, что тот из них, кто первый попадёт в загробный мир, попробует передать сообщение другому. Первым был мистер Динуди. Но некрофон к этому моменту ещё не был в состоянии готовности.

Уход Толстого из Ясной Поляны похож на ночное бегство. Он торопился и боялся, как бы Софья Андреевна не застала его во время сборов. Его уход из жизни полон душевной боли и тоски. Он уходил растерянным, так и не утвердившись в том, что смерть это неизбежное благо.

71

27 сентября 1883 года в Ясной Поляне дочь Толстого Татьяна впервые в жизни гадала на картах. Татьяне выпадали одни пики. Софья Андреевна, хорошо умевшая гадать и знавшая, что значат масть и карта, очень сильно испугалась, потому что это предвещало смерть старого человека в дороге.

Так и случилось через двадцать семь лет, когда ни дочка, ни жена уже не помнили о том осеннем вечере, когда раскладывали карты.

Толстому многие его последователи писали в письмах, что он должен уйти из Ясной Поляны. Многие ждали этого, хотели этого. Если бы он ушёл, тогда бы его жизнь и учение совпали. Когда Чертков узнал, что Учитель покинул свой дом, лицо его засветилось, так, словно он услышал долгожданную светлую весть. Уйдя, Толстой сделал тот последний шаг, который переводил его в святые.

Все это слишком много раз описано, чтобы описывать ещё раз.

Толстой ушёл никуда – он и сам не знал, куда ему идти. Крестьянин Новиков, которого он просил найти ему маленькую тёплую избу, чтобы зажить в ней добрым деревенским старичком, сидящим у печи и глядящим в окошко, уходить из дома ему не посоветовал и избу искать не стал.

Когда Душан Петрович Маковецкий, Александра Толстая и Толстой в поздний ночной час в жарко натопленной комнате гостиницы монастыря в Шамардино склонялись над картой, рассматривая линии дорог и кружки городов, чтобы понять, куда им ехать, они были похожи на детей, убежавших из дома.

Толстой подписывал телеграммы, посланные с дороги, «Николаев», а Саша – «Фролова», чтобы никто не мог узнать их, но через три дня за их бегством следила вся Россия – о беглецах писали газеты, и уже мчались им вдогонку репортеры, и кинематографисты волокли по вагонам свои тяжёлые аппараты, чтобы снимать для современников и потомков Толстого, ушедшего из дома.

Софья Андреевна с сыновьями Андреем и Ильей, которые полностью были на ее стороне, как царственная особа, уже выезжала из Ясной Поляны на специально заказанном за пятьсот рублей экстренном поезде, чтобы догнать бежавших старика и девчонку и вернуть великого писателя земли русской (Толстой всегда смеялся: «Почему земли? Почему не воды?») в его клетку.

Правительство тоже не оставило пророка своим попечением: в последнем поезде Толстого, везущим его к станции Астапово, ехал шпион с рыжими усами, который для маскировки из штатского переодевался в форму железнодорожного служащего и обратно. Точно не знаю, но почему-то мне кажется, что и усы были прикленные.

Старец бежал от замучившей его жены, которая не могла простить ему того, что он отдал свои труды в общественное пользование и тем самым оставил без состояния детей и внуков. Софья Андреевна хотела видеть детей и внуков обеспеченными людьми, живущими в достатке и роскоши, в просторных домах и в наследственных усадьбах, солидно, достойно, спокойно. Уже не будет ни ее, ни Льва Николаевича, но в России будет большая, богатая, уважаемая семья графов Толстых. Она рвала и мучила душу Толстого истериками и сценами, чтобы он изменил завещание, но дело в том, что ужасная свара со скандалами, шантажом самоубийством и ночными обысками его кабинета в поисках дневника происходила в семи годах от всеобщей катастрофы.

Люди говорили, кричали, плакали, бегали топиться в пруд, размахивали руками и делали жесты, и все это на краю пропасти.

В пропасть рухнуло все. То, что хотела спасти для детей и внуков Софья Андреевна, рухнуло и исчезло тоже.

Татьяна Львовна, дочь Толстого, в 1919 году вязала пуховые платки и шарфы и продавала их на рынке в Туле.

Александра Львовна, Саша, в эмиграции в Америке жила в бараке со стенами в одну доску, сама доила коров и не имела денег, чтобы купить себе белья на смену.

Сын Михаил в Марокко разводил ангорских коз, но козы умерли.

Внуки Толстого не получили ничего.

Внучку Анну, которую Толстой так обидно называл «вдовой Чистоплюевой», после революции как социально чуждую выслали в Калугу. Там она организовала артель по пошиву дамских шляпок.

Внук Андрей Ильич Толстой, поручик Белой армии, в возрасте двадцати пяти лет убит в бою на Перекопе 3 апреля 1920 года.

Внук Михаил Ильич Толстой, тоже офицер, во время мировой войны попавший в плен и трижды пытавшийся бежать, умер от сыпного тифа в Таганроге в возрасте двадцати шести лет в 1919 году.

Внук Сергей Сергеевич Толстой, живший с отцом Сергеем Львовичем в первом этаже особнячка в Малом Левшинском переулке, терпеливо нёс тяжесть советской жизни и ничего не получил из того, что хотела для него оставить Софья Андреевна.

И две внучки Толстого, сестры Александра и Татьяна, в эмиграции в Париже делавшие искусственные цветы на продажу, тоже не получили ничего.

72

Эту фотографию я выудил из интернета много лет назад, и с тех пора она висит маленькой иконкой на рабочем столе моего ноутбука. Иногда я щёлкаю по иконке и оказываюсь лицом к лицу с Толстым. Он молча смотрит мне в глаза, а я ему. Мысли и чувства, которые проносились через меня в мгновения, когда мы смотрели в глаза друг другу, и составляют эту книгу.

Много фотографов снимало Толстого. Чертков приставил к нему английского фотографа Томаса Тапселя, тот снимал Толстого постоянно. Чертков и сам фотографировал Толстого. Карл Булла, снявший всю Россию в лицах, не мог обойти Толстого и сделал его портрет. Двойной портрет Толстого и его верного коня Дэлира Булла тоже сделал. Софья Андреевна фотографировала мужа и себя с мужем. И дочь Александра фотографировала отца. Князья Абамелек и Енгалычев занимались тем же, причём Енгалычев, узнав, что через его имение едет Толстой, «поспешно выбежал к нему с фотографическим аппаратом». Посетители Ясной Поляны тащили с собой громоздкие ящики, ставили их на треноги, чтобы сделать, как тогда говорили, карточку с Толстым. Леонид Андреев, приехавший в Ясную Поляну на извозчике, тоже привёз с собой фотоаппарат. А когда Толстой приехал в психиатрическую лечебницу в Мещерском, поле вокруг было черно от фотографов.

Это так надоедало Толстому, что он, видя очередной направленный на него объектив, мечтал скорчить рожу или замахать ногами. Едва удерживался. Это стоит помнить нам, серьезно и даже скорбно смотрящим на седобородого старца на карточках. Черткова с его фотоаппаратом старец задумывал облить водой «из какой-нибудь машины». Такой был у него план.

Так что у нас есть его лицо, запечатлённое сотни раз в разные моменты жизни – вот он сидит за столом в кругу семьи, или стоит в щегольской белой фуражке, белой рубашке и сапогах, или в чёрной длинной блузе, заложив четыре пальца за узкий ремень, или, как на фото Карла Буллы, с распушенной бородой, положив руку на спинку стула. Я вглядывался в его лицо на этих фотографиях и очень хорошо знал его насупленные брови и выражение суровости. Но вернёмся к фотографии на странице этой книги.

Что за кирпичная стена на заднем плане? Куда Толстой идёт? Никаких упоминаний о том, где и когда сделана фотография, я не нашёл, разве что в дневнике Гусева есть запись: «Вчера получен юбилейный номер «Уссурийской молвы», в котором помещена статья о Льве Николаевиче и снимок с него, на котором он снят в поддевке, в одежде странника, с сумкой за плечами. Лев Николаевич внимательно посмотрел на этот снимок и сказал мне тихим, задумчивым, грустным голосом:

– Как хорошо бы, кабы Лев Николаевич был таким!».

Значит, он и сам смотрел на это фото с теми же мыслями, что я.

Это если считать, что фото в «Уссурийской молве» и то, что передо мной – одно и то же фото.

Я смотрел, смотрел на него – а потом взял и написал письмо в музей Толстого: «Добрый день! В приложении к письму – фотография Льва Николаевича. Где, кем, при каких обстоятельствах она сделана? В каком году? Заранее благодарен за помощь».

Скоро пришёл ответ: «Здравствуйте, Алексей! Интересующий вас снимок Л. Н. Толстого мы впервые увидели в газете «Копейка» №97, XI, 1910 г. с подписью «Толстой-странник». В фондах музея никогда не было ни оригинала, ни переснимка этой фотографии, которую мог сделать любительской камерой кто-то, встретившийся с писателем в пути, или один из его спутников.

Известно, что Л. Н. Толстой совершал пешие переходы из Москвы в Ясную Поляну (в 1886, 1888, 1889 гг.) и из Ясной Поляны на хутор Буткевичей (своих хороших знакомых) в 1891 г. Предполагаем с большой долей вероятности, что в один из перечисленных годов и был сфотографирован Л. Н. Толстой.

С уважением,

Зав. отделом фотофонда Логинова Марина Григорьевна».

Мне показалось неудобным не поблагодарить Марину Григорьевну, и я снова написал в музей. «Добрый день, Марина Григорьевна! Спасибо за рассказ об этой удивительной фотографии! Я смотрю на нее много лет, и мне кажется, что она лучше всех других передает характер Льва Николаевича и его отношение к жизни.

Все-таки что-то необъяснимое тут есть. В конце XIX века фотокамеры были громоздкие, тяжелые, на треногах. Носить их постоянно с собой было невозможно. Любая съемка требовала установки камеры, подготовки. Но тут полное ощущение того, что кадр не постановочный, живой, Лев Николаевич не позирует и пойман в движении.

Еще раз спасибо!»

73

Толстой совсем не писатель прошлого. Он писатель настоящего, писатель сегодняшнего дня, говорящий правду, которую никто не хочет слышать. Власти он не нужен, потому что его слова о ней подрывают ее ложь. Богатым он не нужен, потому что объясняет им неправду их жизни. Бедным он не нужен, потому что людям для жизни нужны деньги и квартиры, а не проповедь жизни на природе и физического труда. Поэтому мы изгоняем упрямого старика в школьные программы – оставь нас наконец в покое, иди лучше учи детей! Но и в школе он не понятен и не нужен, этот огромный, мощный, непереносимый в своей прямоте Толстой.

Сам он отверг свои художественные произведения и не хотел, чтобы люди углублялись в его романы, а хотел, чтобы они читали и знали те его тексты, где он объясняет им как жить и как устроен мир. Но люди поступили прямо наоборот: втащили в школы отвергнутые им тома и сто лет подряд мусолят «образы Пьера» и «описания природы», а то, что он считал самым важным и нужным, выбросили. Эти самые важные вещи и надо изучать в школе, чтобы из школы выходили люди, не принимающие ложь и насилие. Но такие люди государству не нужны, без лжи и насилия ему не на чем держаться. Поэтому оно скрывает от людей главные писания Толстого.

Его главные писания о том, что жизнь – вся, снизу доверху и с начала и до конца – неправильна и нуждается не в исправлении и улучшении, а в полной отмене и создании вместо нее другой жизни; что правительства преступны и не нужны людям; что война это зверство, и она выгодна только тем, кто хочет сохранить свою власть; что армия и военное сословие пережитки варварства и отравляют общество своим ядом и вонью; что дело человека не во вне него, а внутри него, то есть дело человека его душа, и нет ничего важнее, чем заботиться о своей душе; что убийство запрещено Христом безо всяких исключений; и «если религия не на первом месте, то она на последнем».

Толстой сталкивался с жизнью, противостоял ей, думал, как сделать, чтобы она была другой. Проповеди, письменные и устные, дешевые книжки издательства «Посредник», газета «Свободное слово», издаваемая на русском в Лондоне, сотни писем – Толстой налегал на плуг и вспахивал глубоко. В последний год своей жизни он думал о том, что людям нужны не учебники, а самоучители, самый важный из которых назывался бы «История нравственного движения человечества». Это книга о медленном, мучительно медленном, занимающем тысячелетия, движении людей через дебри зла к миру добра, книга, в которой героями были бы не Александр Македонский со своими головорезами и не Николай Палкин со своими шпицрутенами, а те немногочисленные, затерянные в истории люди, которые жили без лжи и насилия и вносили в жизнь правду и добро. Таких нужно находить, о таких нужно писать, память о таких нужно хранить. Но в школах по-прежнему «проходят» войны, расширение территорий, различные эпохи государственной чепухи и исторических деятелей, все величие которых состоит в том, что они грабили, убивали и обманывали людей.

74

Жизнь не поддавалась словам Толстого, она закоренела в неправде и насилии, и медленно и долго в нем поднималось и крепло желание уйти от неё. Не только от своего дома в Ясной Поляне, где он вёл жизнь «распробарскую» (его слово) и где Софья Андреевна упорно заказывала повару обед из четырех блюд, хотя он просил попроще и из трёх, и не только от Софьи Андреевны, измучившей его сценами с разрыванием на клочки портрета Черткова, мнимыми отравлениями и истериками со стрельбой из пистолета в шкаф, и не только от сыновей, которые знали его мысли и взгляды о военной службе и собственности и все-таки жили по своему, служа в армии, как Михаил, и надстраивая в своём доме над двумя этажами ещё и третий, как Андрей – он хотел уйти не только вот именно от этих людей, но и от жизни как таковой, от лжи, как таковой, от собственности, как таковой.

Однажды он встретил неподалеку от дома обоз из тридцати саней, груженых вещами. Это нанятые крестьяне везли в его дом приданое Доры, жены сына Ильи. «Отец в ужасе взглянул на горы вещей, качнул головой и молча пошел дальше».

Софья Андреевна обзывала его «задорным писакой», то, что он писал, называла «отвратительная гадость», а ещё украла у него из сапога записную книжку и не отдала. А он туда записывал мысли только для себя. Она не понимала его, не принимала его; первое прощальное письмо к ней он написал еще в 1897 году, за тринадцать лет до ухода. И все эти годы потом терпел и думал, что надо уйти. Но как?

Писем было два, Толстой прятал их в обивке кресла в кабинете. Жена получила их после его смерти и одно из них сразу порвала. И это при том, что дрожали над каждым клочком с его почерком, все им написанное копировали и сохраняли для будущего, для потомков, для Румянцевского музея. В сваре за его дневники и рукописи сцеплялись жена и Чертков, как будто его уже не было, а он был жив.

Его давний переписчик Александр Петрович Иванов, маленький человек с высоким лбом и бороденкой, в сером пиджаке, не имевший ничего, кроме пиджака, и ходивший пешком по имениям – где накормят, где напоят, где приютят – был для него примером. Толстой Иванову завидовал. Он хотел жить как этот сердитый маленький человек, иногда вдруг являвшийся в полный гостей зал в Ясной Поляне и громко обличавший Толстого.

Жить странником, побродяжкой, которому тут дадут кусок хлеба, там нальют тарелку супа, а спать уложат на кухне – это мечта. Хотел уйти совсем без вещей. Но его уговорили взять с собой клизму, электрический фонарик и меховое пальто. Шапку он потерял в кустах, когда ночью пошёл в конюшню сказать, чтоб запрягали лошадей. Чуть не выколол себе глаза в этих кустах. Дочь Саша принесла ему другую, шерстяную, похуже.

Толстой отталкивал от себя собственность, как только мог. Однажды по дороге из Кочетов в Ясную Поляну забыл где-то пальто и нисколько не обеспокоился: тому, кто его найдёт, оно нужнее. Не хотел прикипать душой к вещам. Не хотел ничем владеть. Сапоги, рубаха, стол, стул, ведро, чтобы выносить за собой – достаточно. Софья Андреевна вела с ним страшную, изнурительную борьбу, принуждая его к собственности. Ей казалось диким отдать приносящие деньги книги всем и не отдать своим детям. В ее понимании собственность и богатство были добро, и она желала его детям, но она не понимала, что он тоже желал добра детям и поэтому не желал им собственности, роскоши, богатства. Подписав тайно завещание в лесу у деревни Грумонт, Толстой все свои тексты, написанные после 1881 года, передал в общественное достояние. Вскоре после этого он верхом проезжал по лугу неподалёку от Ясной Поляны. Лугом владели его дед, его отец. «Подходит мальчишка-пастух, без шапки.

– Ваше сиятельство, дозвольте на вашем лугу стадо пасти.

А стадо уже на «барском» лугу.

– Это не мой луг, я не хозяин, – отвечает Лев Николаевич и едет дальше».

75

Труд, труд, труд, труд с зари до заката, труд с напряжением мускулов и мозгов, труд с юности до старости – мы одурели от труда, у которого нет ни начала, ни конца. С киркой и ломом, со счётами и авторучкой, а теперь еще и с компьютером, тащится человечество по истории и бахвалится тем, что трудом превратило себя из обезьяны в человека. Для большинства людей подходит одна эпитафия: «Родился, работал и умер». Зачем? Потому что как все. Почему? Чтобы не умереть с голоду. А если бы жить иначе? Но об этом нельзя думать на конвейере жизни. Труд стал средством самоотупления и отвлечения человека от того, о чем он должен думать.

Толстой, переделавший в жизни столько дел, наколовший столько дров, накосивший столько сена, исписавший столько страниц, в конце концов поднялся и над этим. «Думал: Радоваться! Радоваться! Дело жизни, назначение ее – радость. Радуйся на небо, на солнце, на звезды, на траву, на деревья, на животных, на людей. И блюди за тем, чтобы радость эта ничем не нарушалась. Нарушается эта радость, значит ты ошибся где-нибудь – ищи эту ошибку и исправляй. Нарушается эта радость чаще всего корыстью, честолюбием, и то и другое удовлетворяется трудом. Избегай труда для себя, мучительного тяжелого труда. Деятельность для другого не есть труд. Будьте как дети – радуйтесь всегда. Какое страшное заблуждение нашего мира, по к [оторому] работа, труд есть добродетель. Ни то ни другое, но скорее уж порок. Христос не трудился. Это надо разъяснить».

Но никто не разъясняет вред пожизненной каторги труда. Некому разъяснять и некому слушать разъяснения. Толстой сегодня архаичен. Его однозначный, мощный, прямой подход к жизни странен в эпоху мулечек и шпулечек. Его лобовой разговор о правде и лжи неудобен во время нырков и уклонов. Таких громад, как он, в литературе теперь нет, да их и не надо обмельчавшей, лишившейся силы и глубины, довольной собой словесности. Эти книжечки, эти романчики – кочки, тогда как он гора. Мы, пишущие, читающие, живем в виду этой горы, у ее подножья раскинулся наш разухабистый городок, и иногда мы поднимаем взгляд от наших крыш и видим: вот она, махина, молча нависает над нами. Но нам нет времени долго на неё смотреть – мы заняты.

«Христос был преждевременен. Учение его настолько противоречило установившимся взглядам, что нужно было извратить его, чтобы втиснуть в эти… И только кое-где оно просвечивает». Так сказал Толстой, сидя с друзьями на террасе домика в деревне Овсянниково. Это было 14 апреля 1910 года, и его секретарь Булгаков записал эти слова. Но и сам Толстой был преждевременен. Было ли когда-нибудь у людей такое время, когда Христос не был преждевременным?

76

Новое поколение толстовцев не пришло. Нет желающих пасти коров в деревне, как это делал Фейнерман, и нет святых старушек, которые, как Мария Александровна Шмидт, готовы оставить город, жить в избе и молиться Богу, чтобы Он избавил их от денег. Никто не следует примеру слесаря Молочникова, который распространял запрещённые тексты Толстого и за это на год отправился в тюрьму. Мученический путь, который проложил учитель Евдоким Дрожжин, отказавшийся от службы в армии и умерший в заключении, пуст и людей не манит. Они про Дрожжина не знают, памятник ему нигде не стоит, подвиг его неизвестен, он просто сгинул. И мысль Толстого, что люди постепенно осознают, что лучший способ отвергнуть зло это не платить налоги, не идти в армию и не занимать должностей – по-прежнему бесконечна далека от исполнения.

Много ли найдётся людей, ежедневно читающих книгу Толстого «На каждый день», над которой он работал в последний год своей жизни? Нет таких.

Сютаев забыт. Бондарев не издан. «И поэтому ты можешь быть спокоен и радоваться, что дело твое не пропадет» (Толстой в письме Бондареву). Но эти слова одного пророка, посланные другому пророку в Минусинский край, не сбылись. Иудино переименовали в Бондарево, но дело Бондарева пропало.

Писателя Семёнова, которого Толстой ставил выше всех в русской литературе, в 1922 году зарубил топором его сосед, завидовавший тому, что у Семёнова все в хозяйстве чисто, аккуратно и в порядке, а у него грязно и не в порядке. Философ Федор Страхов, которого Толстой ставил выше Шестова и Шоу, опростился до избы крестьянина Пырикова, где его приютили после революции. Иногда он собирал вокруг себя крестьян, чтобы читать им сочинения Толстого и свои собственные. В этой избе под Смоленском он умер в 1923 году.

Гора осталась без людей. В ее окрестностях пустынно. Но мы не знаем, навсегда ли.

Может быть, гора ждёт своего часа. Может быть, то, что сегодня архаично, завтра будет футуристично, а послезавтра совпадёт с жизнью и станет ее сутью, ее смыслом.

77

Мы уложили его в гроб, который называется «классик литературы», и держим там, чтобы этот никого и ничего не боящийся старик не мешал нам в наших делах и не смущал наше спокойствие. Ведь невозможно жить, слушая, что он все время говорит нам о нашей лжи и вине. «Таничка занемогла – и на ноги всех докторов, и деньги швыряют, а на деревне мрут от нужды». Таничка это его внучка. Как будто сейчас нет такой деревни – пусть даже это не деревня, а город, дом или подвал. Мысли и истины, которые вдалбливает нам непреклонный граф, обуянный вечным стыдом за самого себя, невыносимы и лишают жизнь ее легкости, ее удовольствия, ее беззаботности, ее счастья. Поэтому лучше повернуться к нему спиной, меньше думать о нем, и пусть себе лежит в гробу с аккуратно разглаженной седой бородой.

В мудреце Толстом, при всей его глубине, есть что-то легкое, наивное и озорное. В восемьдесят два года он задумывал слезть с балкона по приставной лестнице (слуга Илья Васильевич не дал). Толстой, как ребенок, считал жизнь взрослых людей неправильной и хотел всю ее исправить. Но жизнь оказалась неисправимой. Он ободрял людей ходить босыми в холод и по грязи, а они не послушались его и теперь все поголовно носят туфли. Он совал им в руки грабли и молотки, а они хотят клавиатуры и фужеры. С похоронами тоже его не во всем послушали.

«1) Похоронить меня там, где я умру, на самом дешевом кладбище, если это в городе, в самом дешевом гробу, как хоронят нищих. Цветов, венков не класть, речей не говорить. Если можно, то без священника и отпевания. Но если это неприятно тем, кто будет хоронить, то пускай хоронят, как обыкновенно, с отпеванием, но как можно подешевле и попроще. 2) В газетах о смерти не печатать и некрологов не писать». Но были на похоронах и цветы, и огромный венок, и дорогой гроб со ступенчатой крышкой, и транспарант «Лев Николаевич, память о твоем добре не умрет среди крестьян Ясной Поляны», про который Бунин в своей книге, ссылаясь на свидетеля события, сообщает, что крестьяне, носившие транспарант целый день, очень ждали вознаграждения от Софьи Николаевны; а уж про газеты и некрологи и говорить не стоит. И это неповиновение жизни Толстому продолжается.

Сегодня не Толстой исправляет жизнь, а жизнь издевается над Толстым. В окна его скромного дома в Хамовниках смотрят фешенебельные бизнес-центры, где люди занимаются тем, чем он просил их не заниматься. В окрестностях его дома рестораны и кафе, словно специально устроенные там, чтобы дразнить роскошью мяса на гриле и ирландского виски этого поборника трезвости, простой жизни и вегетарианской пищи. Ничего в жизни не исправил Толстой, но и не отступил из неё – он ее не покинул, он в ней остался и упрямо стоит посредине шума и суеты в своей длинной дерюге, в черной шапке горшком, с кривым посохом в руке и с мешком за спиной. Левая бровь его поднята и глаз глядит на нас сурово, пристально и без веры.

78

Дом Толстого в Долго-Хамовническом переулке стоял между пивовареным заводом купца Власа Егорьевича Ярославцева и текстильной фабрикой Клода Жиро. Только такому странному человеку, как Толстой, могла прийти в голову мысль поселиться между фабрикой и заводом и просыпаться в пять утра от гудков. «Я живу среди фабрик. Каждое утро в 5 часов слышен один свисток, другой, третий, десятый, дальше и дальше. Это значит, что началась работа женщин, детей, стариков. В 8 часов утра другой свисток – это полчаса передышки; в 12 третий – это час на обед, и в 8 часов четвертый – это шабаш».

Есть черно-белая фотография 1909 года, сделанная Чертковым, на которой по Хамовническому переулку идёт, удаляясь от нас, человек в длинном чёрном пальто. Вот сейчас он проходит ворота – въезд на пивоваренный завод. И по чему-то неуловимому в облике – обросшая голова? чуть сутулые плечи? потертое пальто? палка в правой руке? общее ощущение медленного шага, хрупкости и шаткости фигуры? – догадываешься: он.

Прежде в переулке были тумбы у высоких тротуаров. Помнят эти тротуары (а тумбы снесли, их больше нет), как стояла у дома Толстого толпа, ожидая выезда графа, помнит этот переулок, как однажды в январский мороз бежала простоволосая, в халате и в домашних туфлях на босых ногах Софья Андреевна, рыдая, крича что-то бессвязное и грозя самоубийством, а за ней растерянный, несчастный Толстой в рубашке и домашних панталонах… Прохожие смотрели с удивлением, как он тащит ее домой.

Переулок, где он жил, переименовали в улицу его имени, что он сам счел бы издевательством. И все остальное вокруг тоже. В здании, где когда-то был Хамовнический пивоваренный завод, теперь отель четыре звезды, своим названием «Графский» намекающий на связь с Толстым. Никакого другого графа в фабричном переулке отродясь не было, а тот, что был, переезжая из деревни в деревню для помощи голодающим, селился на постоялом дворе, который вгонял в тоску его дочь Татьяну «гадкими олеографиями», безобразной мебелью и обоями. А Толстой ничего, в письме жене называл все это «бедненькой, но не очень грязной гостиницей». Тут же поблизости ресторан авторской кухни «23Толстой», стыдливо прикрывающий фамилию Толстого номером дома. Здесь подают поп-корн из креветок, том ям и филе миньон – эка невидаль в Москве. Лучше бы сделали оригинальное меню для толстовцев из чёрного хлеба, кваса, свекольника, картошки, фруктового чая. И добавили бы баранки, размоченные в кипятке, с долитым в кипяток молоком: «Это блюдо ел Толстой». Он и правда такое не только ел, но и сам готовил в крестьянской избе, по дороге из Москвы в Ясную Поляну.

За вход в его дом – в дом человека, не желавшего богатеть за счет ближнего – берут триста пятьдесят рублей. И еще сорок за право погулять по его саду. Он не согласился бы с этим. Пусть приходят в его комнаты бесплатно, как приходили к нему за советом и ободрением десятки и сотни людей, и пусть подбирают упавшие яблоки в его саду. Но этого мало, по верху каменного забора, ограждающего его сад, мотками разложена колючая проволока. Он ужаснулся бы колючей проволоке вокруг своего дома, это означало бы для него, что ничего не изменилось, ничего не меняется, ничего не может измениться, ничего не изменится. И никакие слова о том, что колючая проволока на верху забора нужна против воровства, не убедили бы его.

Через забор – этот и другие во всей округе – лазила его дочка Саша, умевшая свистеть в два пальца и свистом созывавшая в сад Толстого свою банду, состоявшую из фабричных и заводских мальчишек. Вместе они карабкались на заборы и сидели на них. Но как сидеть на заборе, если по нему протянута колючая проволока? Невозможно. Воры? Да Саша, дочка Толстого, сама лазила через забор в близкий Олсуфьевский сад и воровала в соседнем больничном саду подснежники.

К воровству у самого себя Толстой относился не просто спокойно, а радостно. В Ясной Поляне, встретив мужика, таскавшего у него лес, подошел к нему: «Большое же дерево, ты один не справишься!» И они тащили вместе.

79

Сад Льва расположен за его домом в Хамовниках, вход через проем в ограде. А дальше трава в упавших листьях, огромные старые деревья, раскидистые яблони, кусты и скамейки, мокрые под дождем.

Я раскрыл зонт и под ним бродил по присыпанным гравием дорожкам. В полдень в саду никого, кроме меня, не было. Одной здешней липе двести двадцать лет. Я положил руку на ее влажный теплый ствол. А береза была молодой, когда Толстой был старым.

Сад он полюбил с первой встречи с ним и с первого взгляда, с того вечера в апреле 1882 года, когда приехал на извозчике в темный, угрюмый и пустынный переулок смотреть дом. Арнаутов, по титулу коллежский секретарь (как Пушкин и Тургенев, но кроме этого его с литературой ничего не связывало), хозяин дома, в котором, кроме него и жены, жили ещё множество маленьких собачек, сказал с досадой: «Лев Николаевич, вы ничего не увидите! – Не надо дом, я вижу сад!» Он видел сад таким, каким мы его больше не видим – в густых зарослях малины и крыжовника, в белом цветении тридцати вишен, в мягком желтоватом свечении мелких цветов густого барбариса. Липы тут тоже были, целая аллея. У высокой стены Хамовнического пивоваренного завода, сложённой из почерневшего красного кирпича, росли яблони – они и сейчас растут у этой стены, хотя завода за ней больше нет.

Что-то прекрасное, тихое, совсем не парадное было в дождливый день в саду за домом, в котором Толстой, сидя за письменным столом с оградкой, писал свои книги. Все в саду было чисто, аккуратно, но при этом в меру небрежно, и это соответствовало Льву Николаевичу, его душе и взгляду на мир. В углу сада лежали синие мешки с садовой землей и стояла тачка. Одна из досок террасы, выходящей в сад, прогнила и прохудилась. Дождь едва слышно шуршал по крышам дома, флигеля, кухни, сторожки и сарая, в котором, казалось, и по сей день мерно дышит и тихо дремлет привезенная из Ясной Поляны корова. При Толстом здесь не прокладывали дорожек по линейке, не мучили дворника требованием начисто подметать траву, не устраивали пышных клумб с цветами. Полупарк, полусад, полулес в центре Москвы… Мир Толстого. Сон Толстого. Жизнь Толстого.

80

Когда идет дождь, переулки вокруг горчично-желтого дома Толстого безлюдны. Очень легко представить, как в первые дни сентября, справив свой день рождения, он выходит из дома, пересекает двор и, стоя в калитке, взглядом обводит заасфальтированную улицу. Цветные механические повозки заполонили улицу и город, но они, с точки зрения Толстого, бессмысленны: движения много, а продвижения нет. Эдисон наполнил мир механизмами, приборами, машинами и победил Толстого, но Толстой не сдался. Он как ходил, так и ходит пешком. В мешке за спиной у него ломоть хлеба и несколько печеных картошин. Начинается его очередное путешествие из Москвы в Ясную Поляну. Или куда-то дальше Ясной? Куда прирожденный странник пойдёт в этот раз? В то неведомое далеко, где растут его любимые дремучие леса с оврагами, по которым он странствовал на Дэлире, выбирая едва заметные тропинки и отводя рукой ветки от лица, туда, где течет маленькая задумчивая река Воронка, в которой он купался, прыгая с разбега в чистую холодную воду, в те края, где добрые люди с бородами, как у него, живут в миру со всеми и в ладу с собой.

Есть ли такое место? Где такие реки? Где такие люди? Если выйти и идти, то, может быть, придёшь.

«Вы, может быть, не поверите, но я все-таки надеюсь умереть под забором». Так он сказал однажды своему другу и соратнику Евгению Попову.

Дерюжка странника, пояс, кривоватый посох, шапка-горшок, легкая седая борода и взгляд прямо на нас. Во взгляде глубоко посаженных глаз боль. Одна кустистая бровь выше другой. Он уходит, Лев Николаевич Толстой, уходит из своего дома и от своего любимого сада, где яблони с глухим стуком роняют яблоки в траву, уходит по тротуарам улицы, лживо и фальшиво названной его именем людьми, которые не слышат его. Так, неузнанный, он сегодня пройдет Калужской заставой, выйдет за кольцевую и исчезнет в серых полях, заштрихованных дождем.

Примечания

1

Салазки до сих пор стоят в сарае у его дома в Хамовниках. Там же бочка и кадка. Это массивные, грубые вещи позапрошлого века. Бочку такую и пустой возить тяжело.

Вернуться

2

Из Генерального штаба вышел не только философ-альтруист Гейнс. Монах Оптиной пустыни о. Варсофоний, срочно приехавший в Астапово увещевать Толстого, тоже бывший офицер Генерального штаба. Но к Толстому настойчивого монаха, писавшего записки Александре Толстой, не пустили.

Вернуться

3

Звонок тоже был. Один звонок – вызов дочки Саши, два – секретаря Булгакова.

Вернуться

4

Организация запрещена в России.

Вернуться

5

Будущий министр внутренних дел. В 1902 году убит эсером Балмашевым.

Вернуться

6

Офицер, потом генерал, после революции один из основателей Белой армии. Происходил из старинного дворянского рода. Женат на племяннице жены Толстого. Умер в эмиграции.

Вернуться

7

Журналист, брат премьер-министра Столыпина.

Вернуться

8

Через год после посещения Толстого женился на сестре Николая Второго. После революции в эмиграции.

Вернуться

9

Двоюродный брат министра внутренних дел Булыгина, создателя «булыгинской думы». И брат министра, и его сыновья разделяли убеждения Толстого.

Вернуться

10

Сам Толстой помнил, что в детстве его звали Левка-пузырь. За важность.

Вернуться